Post has attachment
ГЛАВА 13
От такого нагромождения дел можно было сдуреть. Чтобы этого не случилось, я решил убежать… Это стало привычкой — мой побег, миражи, погружения… Если уж совсем невмоготу — ноги в руки и…
— Я с тобой! — воскликнула Юля, прознав о моём намерении.
— Как ты догадалась? — спросил я.
— По глазам! По гусиным твоим лапкам, которые служат мне, как индикаторы твоего нетерпения. Ты так знаково щуришься… И у тебя белеют глаза. Но на этот раз я тебя одного не пущу!
Посмотрим-посмотрим… Здесь требуется терпение.
— Гусиные лапки?
— Как у гуся!
— Белеют?
— Как у белуги!
Мы молчим, готовые расхохотаться.
— И куда ты собрался?
И тут я уже не выдерживаю — хохочу!
— И куда ты собрался?
Я ещё не решил. Но ведь эти самые лапки обманывать не умеют. Вот Юля и прицепилась.
— Куда, куда!..
Не прицепилась, конечно! Я с радостью разделю с нею свое уединение! Она уже — моё второе я! Я с радостью… Да!..
— Йййууу, — говорю я, — выбирай! Но если не возражаешь, мне хотелось бы…
— Возражаю, — Юля даже подпрыгивает, — возражаю! Я давно хотела тебя… Ты давно мне обещал…
— Ю, — прерываю я её, — не проси… Никогда ничего не проси — требуй невозможного!
— Хи!..
— Хорошо, — говорю я, — пусть будет Крит!
На Крите — родине её предков — она таскает меня по острову… И колени у неё не болят!.. А я с ног валюсь… Каждый день, каждый день… А последним вечером, сидя у воды, она рассказывает трепетную историю о любви какой-то девочки-островитянки…
— Это про тебя? — спрашиваю я.
— Это легенда, — говорит она, — но и правда, и правда… Она-таки бросилась со скалы… И в том месте выросли смоквы… Или маслины… Зёрна проросли.
— Я помню, — говорю я, — ты мне это уже рассказывала.
— Не веришь?! Есть даже такой рассказ — «Ожидание Пенелопы»! Она его ждала-ждала, а он…
Я верю.
— Да, — говорит Юля, — я читала!
Три дня на Крите — как один миг. Как дань её детству. Затем — Санторини!.. Она не была здесь, признаётся Юля, сто тысяч лет! А я здесь впервые! Что мы здесь не видели за стеной тысячелетий?
Мы же прибыли сюда не просто так…
— Да, — говорит Юля, — я понимаю: работа есть работа.
Снова работа!..
Да — работа! Это же ясно как день: где бы мы ни были и чем бы ни были заняты, мы всегда и всюду выполняем свою работу. Мы нанизаны на неё, как ночные мотыльки на свет лучины, как бабочки на булавку, как шмат сочной баранины на шампур, как… планета на собственную ось… Мы сгораем, сохнем, жаримся, крутимся, крутимся… Ради чего?! Если бы я спросил сейчас Юлю, что заставляет нас так вертеться вокруг собственной оси, она бы сказала…
— Рест, — спрашивает Юля, — о чём ты думаешь? Я уже третий раз спрашиваю тебя, как бы ты…?
— Йуу, — спрашиваю я, — ты считаешь, что для нас это обязательно?
— Что?
— Ну… лететь на этот…
— А как же! Но ты мне так и не ответил.
— Что?
Бывает, что мы просто не слышим друг друга. Не понимаем! Но как только речь заходит о том, насколько мы, так сказать, друг другом пропитаны, Юля тотчас находит ответ:
— Вот настолько аж, — она поднимает обе ладони над головой, — переполнены!.. Через край!
— Как что? — спрашиваю я, зная её непременный ответ.
Юля, счастливая, смеётся:
— Ты же знаешь, — произносит она радостно, — как осенние соты мёдом!..
Медовые соты — это наш пароль.
— Вот послушай, — говорит она. Затем читает:
«… подбираясь к тебе на мягких лапах до острой границы запаха, я узнавала о тебе всё больше и больше… Дневная суматоха гасла в тебе, как опущенная в воду головка спички… Вести замирали, прежде чем дойти до тебя, и раздумывали над содержанием. Ты вообще был любимчиком судьбы…».
— Что это? — спрашиваю я.
Юля продолжает:
«… на шажок приближаясь, я узнавала тебя всё лучше… по молчаниям, по привычкам, по рисунку походки… Я хотела узнать твой секрет… Найти ключик от тебя, который ты прятал от всех… Выведать рецепт любовного зелья, которым ты опоил мир вокруг себя…».
— Что это? — спрашиваю я ещё раз.
Юля лишь на секунду умолкает, чтобы справиться с собой. Затем:
«… я любила бы тебя, будь ты хоть чуточку несовершеннее…»
Юля отрывает глаза от ноутбука, задумавшись, долго смотрит в окно, затем смотрит на меня, продолжает:
«…но ты был идеален. А это было так больно, так больно…».
Снова пауза. Будто Юля примеряет то, что читает на себя. И на меня! На нас! Но… Я тут ни при чём!
«… и не найдя за что зацепиться, я оставила тебя целому миру — любить и восхищаться! Лететь на тебя, как на варенье или свет лампы под абажуром… А я предпочла бы лететь на грубый, рваный, искренний костёр, а не на ласковый свет лампы, умеющий притворяться безопасным и нужным…».
Я не помню, чтобы Юля при мне когда-либо плакала. Только однажды… в телефонную трубку… Я пытался её утешить и даже развеселить… А её слёзы падали, падали мне на лицо, на губы, на руки… Я собирал их в ладони… Сквозь тысячи километров и верст… Падали… Соль обиды… Или… Я так и не выяснил тогда до конца. А она — не рассказывала… Но какие могут быть тут обиды? Просто не всегда всё складывается наилучшим образом. Не всегда. Наилучшим…
— Да, — добавляет она, — умеющий притворяться…
— Юшаня, — произношу я, нежно прикасаясь к её плечу, — зачем ты всё это мне читаешь?
Юля, вытаращив на меня глаза, мизинцами обеих рук смахивает с глаз бисеринки слёз. Я не совсем понимаю этой её сиюминутной сентиментальности, стою рядом, тупо смотрю. Не понимая.
— Тут вот ещё, — произносит Юля, совладав с собой:
«… мне стало скучно искать твой секрет…».
Новая пауза.
— Я не притворяюсь, — зачем-то оправдываюсь я. (Шапка горит?)
На это Юля улыбается и мотает головой из стороны в сторону — не притворяешься.
— Надеюсь, тебе не скучно? — спрашиваю я.
Юля только мотает головой: нетнетнет…
Скукой — и не пахнет!
И если уж быть точным, логически точным и даже придирчивым, то ни о какой скуке не может быть и речи, когда ты на пути постижения… Пока ты в пути к вершине… Нет ничего слаще страсти покорения — это знает каждый, кто лез, срываясь, и полз, и сдирал кожу собственных пальцев, и падал, и висел на волоске… И — покорил… И только, когда она уже распласталась под победительной твоей подмёткой, твоя вершина, вот только тут и становится скучно — некуда лезть, хоть вой… И каждый твой новый шаг — только вниз, только вниз, в жуткую скуку…
Так?..
— Похоже, — соглашается Юля.
У нас же скукой и не пахнет!
Значит, — Санторини... (Или Тира, или Тера, или Фира, или Фера…). Архипелаг Киклады. Если смотреть на этот архипелаг с космоса, он напоминает разинутую крокодилову пасть — бррр… Пасть, вовсю грозяще распахнутую над малюхонькой каменной медведицей (остров Тирасия), которую то и гляди так и квакнет своими каменными челюстями (островами Палеа-Камени, Неа-Камени и Аспро) эту Тирасию…
Жуть!..
Если смотреть из космоса.
Я никогда не был в космосе (до сих пор!), поэтому, покопавшись в интернетовой Википедии, и любуюсь теперь этой серо-чёрно-зеленоватой крокодиловой пастью… У, разверзлась-то!
Жора бы разорвал её, как Самсон!
Что же ещё здесь такого примечательного, ради чего мы с Юлей и припёрлись сюда?
— Монастырь женский, — говорит Юля, — но Святого Николая. Почему?
— Понятия не имею.
Я мог бы выйти на улицу и купить в киоске кипу газет — вычитать. Или включить телевизор. Чтобы узнать что почём! Но зачем мне эти островные греческие подробности! Мы ведь не для того сюда прилетели, чтобы наслаждаться этими эгейскими красотами! Или критскими…
— И вот ещё, — читает Юля, — остров Аспро тоже образовался в результате Санторинского взрыва. До сих пор необитаем. Едем туда?
Три с половиной тысячи лет до нашей эры — это, конечно, достойно восторгов! Раскопки на Акротири свидетельствуют о влиянии Минойского Крита… Эти трёхэтажные виллы, извлечённые из-под сорокаметрового слоя вулканического пепла… Конечно, конечно… И в наше-то время не все трёхэтажки могут похвастать такой кладкой.
Эти фрески… И особенно впечатляющ рыбак с великолепным разворотом плеч и кистями рыбачьих просоленных рук с низками увесистых рыбин! Штук по семь-восемь и этак килограмма по три каждая! Это вам не барабульки с пескариками и плотвой! Это даже не щукины! Тунцы, не меньше!
— Едем? — спрашивает Юля ещё раз.
Я не отвечаю: будет видно.
Остров Санторини до извержения был круглый, как кастрюльная крышка. С вершиной вулкана, похожей на созревший фурункул. Ну, а потом… когда всё это грохнуло… потом… Семь баллов — это внушительно! И когда кратер вулкана после извержения провалился, в него тотчас же ринулось всё это море! Охох, что там было! Котёл, паровой котёл, который уж дал так дал: как рвануло! Представить себе такое… Вот рванул бы котёл паровоза… Или парохода — пук… просто пук… А тут тысячи тысяч кубометров… Бабах! Хиросима! Если и были очевидцы где-то на побережье… Не. Никто не смог уцелеть — некому рассказывать теперь нам о том, как там всё шипело, искрилось, лилось, парилось… Как кипело… Пар и жар… Потом лава лилась уже как обычно… Тихо, мерно, мирно, плавно… Накатывая на дома, на обездвиженных испугом этих греков или филистимлян, или заезжих македонян… Александра Македонского еще не было и в помине, не то бы не снести и ему головы! И мир стал бы совсем другим!.. Не было бы ни одной Александрии, даже Египетской!
— Белые домики, — восторгается Юля, — как куски рафинада.
И вот эта кальдера образовалась естественным, так сказать, путём — воронка, чаша, заполненная водой. Когда всё устаканилось… От Стронгилы остался один пшик — каменная луна, полумесяц с такой отвесной скалой, что… Глянешь вниз — голова кругом! Метров триста не меньше! Я бы прыгнул, если бы не эта дурья башка — крУгом-крУгом… А куда ж полетишь с такой вертящейся пропеллером головой! С восточной, пологой стороны — мелководные пляжи… Глаз радуется. Вот здесь-то мы с Юлей и затерялись для мира. Никто, я уверен, нас не пас, никто не рассматривал через паутину оптического прицела. Никто даже не стрельнул!
Даже Жора был не в курсе нашего добровольного затворничества.
Да, так вот этот-то взрыв этого-то котла и организовал беспримерно-громадную волну цунами. Говорят, метров до двухсот высотой. Это ж как её можно было измерить?! До двухсот! Это если поставить стоймя два футбольных поля во всю их длину. Чуть ниже, правда, той башни для прыжков на резинках, что в Гонконге. Но и без башни этой — вполне прилично… Вот такая волна… И всё было бы ничего, если бы не близлежащий Юлин Крит. На него-то волна и накатила. И закатала в пепел всю минойскую цивилизацию. Напрочь! С культом быка, с ее лабиринтами, дворцами царей и хибарами простых рыбаков. Потом ещё здесь и землю трясло… Всем досталось… Поговаривают, что это и была та самая платоновская Атлантида, которую до сих пор… Вот и мы с Юлей… Катастрофа! Это, возможно, и был тот всемирный Потом, о котором все только и знают, что судачить на каждом углу. Все острова Эгейского моря оказались под водой, досталось и Криту и грекам материка, докатилась волна и до Египта… Собственно, всё Средиземноморье накрыло… А здесь-то как раз и блаженствовал весь древний мир, сибаритствовал в этом раю, эпикурействовал, так сказать… Вот цунами и оказалось всемирным. Потом это назвали Потопом.
И вот мы с Юлей решили… По следам волны… Если мы строим свою Новую Атлантиду, то нам просто нельзя не знать, как там всё было. Никак нельзя! Память о том времени здесь просто зарыта в камни, в скалы, в пепел тех времён. И вода, естественно, помнит каждую минуту того кипения…
Вот мы и набросились со сканером на эту память!
Иначе — никак нельзя!
Здесь каждый росток, каждый листик помнит…
Каждая рыбёха несёт в своих генах…
А как же!
Недаром же сегодня все носятся с этой генетической памятью. Дээнка, дээнка, дээнкааа… Задолбали этой дээнкой!
Но от неё ж никуда не деться!
Вот и мы с Юлей…
И когда дело было сделано…
— Едем же, — настаивает Юля, — ты обещал, обещал!
Я уже весь выбился из сил. Не легкое это дело — добывать эту генетическую память из рыб, крабов, из рачков-паучков, из планктона… Из камня и пепла…
Добыли-таки!
У меня руки дрожали, уходила земля из-под ног…
Но когда наутро встаёшь, выспавшись, открываешь глаза и видишь её, стоящую на цыпочках у распахнутого настежь окна, всем своим стройным телом тянущуюся к яркому солнцу, мир снова кажется раем.
— Едем, едем! — не отпускает меня Юлия.
— Ладно, — соглашаюсь я, — только ради тебя.
— Ради-ради, — прыгает Юля и как ребёнок хлопает в ладошки.
Ради этого стоит жить!
— Камеру берём? — спрашиваю я.
— А как же!
Остров Христиани — вот наша цель!
Плыть отсюда катером — часа два.
Вперёд!
Не понимаю, зачем нам камера!
— Ну как же, — возражает Юля, — как же без камеры?!
Она без неё, как без рук!
К вечеру, рассчитываем мы, мы запросто вернёмся в отель.
Что ж — вперёд!..
Полный штиль! Ну, почти полный. Во всяком случае, волнение не такое уж сильное, чтобы наш катерок испытывал какие-то трудности… Юля на носу!.. Надо видеть нашу Юлю на носу стрелой летящего катера по водам Эгейского моря. Или Критского. Критского, конечно, Критского! Родного Юлиного моря!
Ветер в ушах!..
Натужный шум движка…
Далось нам это совершенство!
Нам удаётся найти место, чтобы удачно причалить.
И вот под ногами уже камни Христиани…
Этот остров-крохотулечка, судя по справочнику, является самым крупным из всех «Христианских» островов!
Мы просто резвимся как дети, как угорелые…
Вы видели резвящихся в воде детей в ослепительный полдень Средиземного моря? Или Эгейского? Или даже Критского!.. Ничто, ни солнце, ни небо, ни море, ни даже эти неприступные камни, чем-то схожие на склон террикона, ничего нехорошего не предвещали…
Прибой, как прибой… Хотя волны уже шумели и пенились, набрасываясь на камни… Но не злые, высокие волны… Мирные и спасающие от жары…
Я и нырнул в такую… Набегающую… В очках, с трубкой в зубах…
Да мне это море — ха! — по колено! С трубкой в зубах!..
Ласты я не стал надевать. Спасаться от акул? Так их тут днём с огнём не сыщешь. А вся эта мелочь пузатая не стоит и выеденного гроша. Гроша выеденного! Дельфины? Если вдруг какой-то сюда и заявится, думал я, мы запросто договоримся…
Итак, я поднырнул… Напитав легкие христианским воздухом Средиземноморья… Я с наслаждением отдался во власть прохладной волны, которая с безмерной, надеюсь, радостью приняла мое смелое тело в свои ласковые объятия, увлекаясь моей смелостью и увлекая меня подальше от ощерившихся прибрежных камней. Спасибо, милая! Не хватало мне только брякнуться со всего этого водного размаху об эти камни! Я расстался с этой мыслью так же легко, как с потерянным центом. Дыхание подпирало, кислород кончался, надо было выбираться наружу, и я легко вынырнул. Углекислоты набралось довольно много, и я с наслаждением выдул её в трубку вместе с водой — ффф-ух!. И глубоко вдохнул!
Господи, какое блаженство! Просто набрать полные легкие морского кислорода и… жить!
Теперь — кроль!
Трубку — в плавки…
Шум прибоя уже позади. Я оглянулся лишь для того, чтобы махнуть Юле рукой, мол, пока-пока, и поплыл что было сил… Кроль есть кроль. Техника кроля проста, как палец, если ты знаком с этой техникой, если ею владеешь. Изучать же её по книжке — людей смешить: надо смело бросаться в воду!
Гребок левой, гребок правой, лицо в воде, вдох с поворотом головы из-под правой подмышки… Вот и вся техника! Ноги — тоже мотор… Плывёшь себе… Пока хватает дыхания… Качаясь на волнах… Смотришь в воду, которая темнеет с каждым гребком, и когда она становится черной, как ночь, переворачиваешься на спину… И дышишь сколько душе угодно, и любуешься белыми редкими высокими, как Эверест, облаками, белым, ослепительно белым и слепящим, как электросварка, задиристым солнцем — знай наших! Болтаешься как… как ленивый хмелеющий поплавок, не пугаясь той темноты, которая под тобой и которую ощущаешь каждой фиброчкой своего смелого тела, каждой клеточкой…
Абсолютное блаженство, ага…
Никакие Пирамиды даже в голову не идут!
Только волны, только волны, то ты наверху, то снова проваливаешься в яму, волна за волной… Лежишь, плюясь Средиземным морем то влево, то вправо, когда вдруг волна накрывает с головой… Когда наверху гребня волны — ощущаешь себя царём моря, Нептуном или Посейдоном, или как там их, этих местных… Нерей, Океан, Протей… Мне бы ещё тиару на голову, царскую корону, а в руки трезубец — царррь!..
Я даже не оглядываюсь на берег, хотя Юля вполне могла бы быть мне царицей! Посейдонихой! Или царевной…
Пригласить? Пригласить Юлю царствовать вместе со мной я не решаюсь: мало ли что может в море случиться. Вдруг заблудшая какая акула… Или кит, или кит!..
Солнечные блики… Слепнешь не только от бликов, но и от царских владений. Боже, им же конца не видно!.. Правда, в это царское черное логово, что разверзлось под самим тобой, смотреть мне не хочется. Я не трус, но зачем же… Нет, не хочется… Мне вполне хватает и надводного тёмно-синего мира с белыми, как чаячий пух, кружевами, исчезающей, как мыльный пузырь, снежно-белой, как снега Килиманджаро, холодной пены!
Вполне!..
Впору ликовать!..
Мне захотелось даже, чтобы Юля донырнула сюда или доплыла…
Мысль о Юле повернула мою голову лицом к берегу. Юлю я не увидел, только цветистый зонтик, под которым она, видимо, пряталась от палящего солнца. Её кожа не терпит загара. Я помахал острову и качающемуся на волнах раскрашенному граффити катерку — всем привет! А кому ещё? Вон тому, одинокому, как и я деревцу?
В ответ — ни ни-ни…
Ни-ни так и ни-ни! Не орать же ором, побеждая шум прибоя, чтобы Юля меня услышала
Шум прибоя едва доносился… Это даже не шум уже, признал я, а какой-то гул: ууупп, ууупп…
Я оглядел горизонт, где небо сливалось с морем… Может, парус какой забелеет. Или белый-белый, как айсберг, теплоход-пароход… Пусто! Хорошо хоть Юля рядышком — родная живая душа. Вот тебе и одиночество!
Тишина абсолютная! Точно такая, как абсолютный ноль! Если не брать во внимание этот гул.
Хоть бы чайка какая… уронила пёрышко…
Правда, ветерок… Кажется, ветерок… Вот только, кажется, разве что слабый ветерок…
Даже самолёты здесь не летают.
Целых полчаса абсолютного одиночества! Если не целый час!
Блаженство! Спасибо, море, спасибо, Крит и Христианис!.. Юля-таки молодец! Спасибо, Йййюююууушенька!..
С одиночеством, вскоре решаю я, надо расставаться, как с деньгами — легко и непринуждённо.
Что ж! Снова минуты три сумасшедшим кролем. Чтобы согреться. Затем брассом… Трубку в зубы и к берегу. Легко и вальяжно… Царь! Очки можно поднять на лоб, да и трубка уже не нужна. Я сую её в плавки сбоку…
Водные качели, полный кайф…
Я плыву…
Юлина голова выглянула из-за камня. Юля махнула мне рукой, я тоже её поприветствовал и она, как потом оказалось, продолжила читать своего Шри Шримад Бхактиведанты Нараяны Госвами Махараджа.
Сил у меня было полно! Я мог бы повернуть снова в бескрайнее море, но мне было лень закусывать трубку, надевать очки… Я мог просто лежать на спине, пока Юля не дочитает своего Махараджа. Мне не хотелось разрушать и её одиночество. Вот я и болтался в воде, как…
Шевеля только ногами…
Медленно подплывая…
Качаясь, как в гамаке…
И вот уже — рукой подать…
Я завис поплавком в надежде нащупать дно, но его не было. Зато откат волны бережно вернул меня снова в море… Что это значило? Ничего особенного! Надо было со следующей волной рвануть снова к берегу. Я рванул, но дна не было, и новый откат уже новой волны повторил действие предыдущей. Что ж!.. Значит, я мало ел каши. Следующая моя попытка тоже не увенчалась успехом. А до берега уже можно было по-настоящему дотянуться рукой. Но не ногами. Дна по-прежнему не было и в помине. Значит, — берег крут. Я, входя в воду, прыгнул с камня, и вот теперь осознал и это — берег крут. Ага, значит так… Не звать же Юлю на помощь! А кого звать?! Да и нужна мне ваша помощь! Дыхание, правда, участилось, но сил в жилах было ещё предостаточно! Предостаточно для чего? Я даже рассмеялся, подумав, что не смогу выбраться на берег. Смех смехом, а волны, одна за другой игрались со мной, как кошки с мышонком.
Надо отплыть от берега, лечь на спину, отдохнуть. Главное — восстановить дыхание!
Лежу!
Небо, бездонное небо!
А вот и самолёт!
Ну и забрался!
Белое блестящее перышко, белое как чаячий пух! И — ни звука!
Лежу, любуясь…
Вокруг белые буруны-буруны… Я заметил, что их стало больше, и они чаще и чаще роились вокруг меня… белые-белые, исчезающие так быстро, что не успеваешь даже глазом моргнуть.
И этот гул, этот гул… Волна за волной, волна за волной… Будто эти волны выполняют свою работу… Как на конвейере: ууупп… ууупп…
Раздышался. Значит, снова в бой! Вот сейчас я тебя и возьму!
Бой с прибоем, как с тенью!
Первую и вторую волну пропускаю… Третья, вот она третья…
Я просто весь закипаю, напрягаю все свои мышцы и мускулы, весь свой пыл, всю свою мужскую отвагу — вперёд!..
И опять эта третья волна, смеясь, смывает меня в свое ликующее море. Как дерьмо с унитаза! Надо же!..
И следующая попытка — безуспешна.
Никогда ещё вода, всегда так легко протекающая сквозь пальцы, теперь не была таким свирепым моим врагом! Восстала против меня! Встала дыбом, как конь!.. Чем, собственно, я ей не пришёлся по вкусу?
Ни единой мысли, зачем я здесь!
Photo

Post has attachment
буду признателен за УЧАСТИЕ в СУДЬБЕ книг
Photo

Post has attachment
ЭТО ЖОРА и ЛЕСИК - герои романа "Хромосома Христа"
Photo

Post has attachment
ДОМ ДЛЯ ТИНЫ

Ты мой омут, острог и порт.
И несбыточная печаль..
Где немыслимый тот аккорд?
Для того чтоб любовь зачать
Не хватило ветров и сил,
Недостало тебе огня-
Обесточенный мир остыл
С появлениями меня.
Ты дичаешь- отстань, отринь,
И, впиваясь, в мои соски,
Ты глотаешь свой горький Рим-
Квинтэссенциями тоски.

Мы рисуем . Мазок. Каприз.
"Ты испачкал вот здесь. Утрись."
Мир, впечатаный в наш эскиз,
Подставляет живот под кисть.


Я спрашиваю себя, что, собственно, представляют собой все эти её миражи и погружения. А бывает и сам позволяю себе…
Когда жизнь припирает к стенке…
Ее идея о строительстве собственного дома, в котором мы сможем жить вместе, наконец, вместе, приводит меня в восторг. Теперь у Тины земля просто горит под ногами, ее невозможно удержать, она выбирает место то на берегу реки, то у моря, а то где-нибудь у подножья горы или даже на самой вершине, чтобы мир, говорит она, был перед нами, как на ладони, и мы могли бы первыми встречать восход и любоваться закатом, а потолки будут, мечтает она, высокими, комнаты просторные с большими окнами на восток, чтобы дети наши каждое утро, просыпаясь, шептались с солнцем, и полы будут из ливанского кедра, у тебя будет отдельная комната, настаивает она, чтобы ты мог спокойно заниматься своими важными делами, а спать будем вместе, наконец, вместе! восклицает она, и каждый день я буду кормить тебя чем-нибудь вкусным, скажем, супом из крапивы с твоими любимыми специями, или, на худой конец, жареной рыбой, и вино будем пить красное или белое, какое пожелаешь, из нашего подвала, а потом, ты будешь, она закрывает глаза и улыбается, ты будешь нести меня на руках в спальню, в нашу розовую спальню, и мы с тобой...

Ее можно слушать целый день и всю ночь, бесконечно... Когда ее глаза переполнены мечтой о счастье, о нашем доме, или, скажем, о детях, наших детях, чьи голоса вот-вот зазвенят в этом доме, слезы радости крохотными бусинками вызревают в уголках этих ореховых дивных глаз и мне тоже трудно удержать себя от слез. И вот мы уже плачем вместе. А вскоре я уже таскаю песок, цемент, скоблю стены, долблю всякие там бороздки и канавки, теша себя надеждой на скорое новоселье, тешу стояки и планки, нужна глина, и я рою ее в каком-то рву, тужусь, тащу... Проблема с водой разрешается легко, а вот, чтобы добыть гвозди, приходится подсуетиться, дверные ручки ждут уже своего часа, вот только двери установят, и ручки уже тут как тут, очень тяжеловесной оказалась входная дверь, зато прочность и надежность ее не вызывают сомнений. А вот что делать с купальней - это пока вопрос.
- Что это ты строишь? - спрашивает меня Жора.
- Тадж-Махал! - отвечаю я весело. - Скоро мы тебя и всех вас пригласим…
И какие нужны унитазы - розовые или бежевые, может быть, кремовые или бирюзовые, римский фаянс или греческий?.. Пока нам очень нелегко выбрать и цвет керамики, на которой ведь тоже нужно оставить свой след в истории.
И вообще вопросов - рой!
Проходит неделя…
Куда девать весь этот строительный мусор?! Я сгребаю его лопатой, а остатки руками, пакую в корзины и таскаю их на свалку одна за одной, одна за другой... До ночи. А рано утром привозят вьюки с камнями, которые пойдут на простенок. Не покладая рук, я таскаю их в дом, аккуратненько складываю и тороплюсь уже за досками. Не покладая ног.
- Ты не устал? Отдохни.
- Что ты!
Я называю её Тинико!
Строительство идет полным ходом, и моя Тинико вне себя от счастья. Нарядившись в легкое цветастое платьице, она сама принимает решения и выглядит невестой. С бубенцами на щиколотках! Чтобы я целый день слышал, как прыгает моя козочка, помогая мне в моём трудном деле: динь-динь… Динь-динь-динь…
Никакая музыка с этим спорить не может!
Тинка ни в чем мне не доверяет.
- И спуску от меня не жди!
Я жду только её похвалу.
- Здесь - хвалю, молодец!..
Нет музыки слаще!
Но я - человек: бывают и промахи. И то я делаю не так, и это. Она вооружается мастерком и сама кладет стену, затем заставляет меня развалить ее и снова кладет. Ей не нравится, как я прорубил в стенке канавку.
- Вот смотри, - поучает она, - и ударяет себя молотком по пальчику. Я бросаюсь, было, ей на помощь, но из ее ореховых глаз летят искры.
Приходит лето…
- Я хочу, хочу чуда, хочу чуда, малыш... Удиви меня!
- Ладно...
Её «малыш» звучит как зов командира: «Вперёд! В атаку!..».
И я хватаю ружьё!..
- Уррррааааа!..
Тина улыбается, смыкает ресницы и с закрытыми глазами бросается мне на шею!
- Какая же ты у меня умница!
И я снова закатываю рукава. Целыми днями мы заняты стройкой, а вечером обо всем забываем, бросаемся в объятия друг друга, а утром все начинается снова.
- Ты не забыл заказать эти штучки...
- Не забыл.
- Я так люблю тебя, у тебя такой дом!
Я прекрасно осознаю, что это признание случайно вырвалось у нее, что она восхищается мной, а не моим домом, мной, а не белыми мраморными ступенями, мной, а не просторной солнечной спальней с высоким розовым потолком, мной...
Мной, а не…
Еще только макушка лета, а мы уже столько успели! Ее день рождения пролетел незамеченным - я просто забыл. О, какой стыд-то!!!
- Ты прости меня, милая…
- Что ты! Дом - вот твой лучший подарок! К тому же, день рождения у меня в августе! Как ты мог забыть?
- Ой, и правда, да, первого… Как я мог забыть?
Я корю себя и корю, винюсь, повинуясь её приказам:
- Здесь - ровненько, смотри, вот так!
Я ровняю…
Во, урод-то, думаю я, как ты мог такое забыть!
- Да-да, - соглашаюсь я, - здесь вот так…
Как скажешь, милая!
Жизнь кипит…
- Пирамиду строишь? - спрашивает Жора.
Я киваю: Пирамиду! Для Тинико!
- Не надорвись, - шутит Жора.
Уж постараюсь…
- Слушай, - как-то предлагаю я, - давай мы выстроим наш дом в виде пирамиды!..
У моей Тины глаза как орехи:
- Совершеннейший бред! Какой еще пирамиды?
- Где царит гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...
- Какая еще мера, какое число?..
Тина не только удивлена, она разочарована.
- Зачем тебе эти каменные гробы?
Конечно, мне это только послышалось. Она - за пирамиду! Ведь и все её тетки и бабушки, и прабабушки… И Хатшепсут, и Тиу, и Нефертити… И даже Клеопатра была прекрасным строителем пирамид.
- Не отвлекайся, - говорит Тина.
- Угу…
Иногда я допускаю промахи.
- Слушай, - прошу я, - будь умницей…
- Не такая я дура, чтобы быть умницей!
Затем:
- Разве ты не видишь, что рейка кривая?!
Я с радостью рейку меняю.
И вот я уже вижу: дом ожил. Мертвые камни, мертвые стены, мертвые глаза пустых окон вдруг заговорили, вдруг задышали, засияли на солнце.
Празднично зашептали занавески, засверкала зеркалами веселая спальня, засветились стекла, засмеялись, запрыгали на стене солнечные зайчики, заструились, заиграли радугой водяные волосы фонтана...
Дом ожил!
А Макс, наш рыжий пес, который так любит ютиться у наших ног, вдруг залился радостным лаем.
- Макс! - ору и я радостно, - ты рад, ты тоже рад… Так вперёд, вперёд!..
И мы мчимся с ним наперегонки… Я ещё поспеваю за ним, никакой усталости!..
- На, держи! - в награду за послушание я даю ему ложку меда. Он слизывает с ладони, досуха… Щекотно!..
- Что ещё?
Его рыжие с зеленцой глаза (точь-в-точь как у моей Тины) только смотрят, выжидающе, только то и делают, что смотрят и смотрят… Ничего не прося. Выжидая…
- Ладно - на!..
И мы с Тиной снова любуемся нашим ласковым Максом.
Лев!..
Затем строим и строим… наш дом…
И у меня появляется чувство, будто мы созидаем шатер для любви. Нет - дворец... Храм!..
- Рест, - говорит она, - ты просто… знаешь…
- Да, - говорю я, - знаю…
И целую её в пунцовую щёчку.
Но праздник не может продолжаться вечно, и, бывает, в спешке что-нибудь, да упустишь. И тогда Тине трудно сдержать раздражение.
- Зачем же ты метешь?! Я только что выбелила стену.
- Извини.
Бывают же промахи.
- Какой ты бестолковый!..
Это правда.
А утром я снова полон сил и желания, и мышечной радости: я горы переверну! Тина верит, но промахи замечает.
- Слушай, оставь окно в покое, я сама...
Ладно.
- И откуда у тебя, только руки растут?..
Я смотрю на нее, любуясь, молчу виновато. Затем рассматриваю поперечину, на которой можно повеситься.
«Дом хрустальный на горе для нее…» - напеваю я.
- А здесь будет наша купальня! Мы голые… А комнаты раскрасим: спальня - красная, яростная, для страстей, абрикосовая гостиная...
- А моя рабочая комната...
- А твоя рабочая комната будет в спальне!
- В спальне?..
- Да! А ты где думал? А там будет библиотека, и все твои книжки, все твои умные книжки мы расставим на полочки одна к одной, друг возле дружки... Наша библиотека будет лучшей в округе, правда?
- В стране.
Ее невозможно не любить.
- Там - камин. А там - комната для гостей... Мы пригласим всех твоих лучших друзей, и всех этих чокнутых и бродяг, горбатых и прокаженных... Пусть... Мы растопим камин, нальём им вина...
Тина еще не знает, что я отмечен даром творца и приглашает молодого архитектора, который готов, я вижу, не только руководить строительством, но и самолично скоблить пол или окна, таскать мусор на свалку, а время от времени приносить кувшинчик с вином и пить с нею в мое отсутствие. На здоровье! Только бы Тина была довольна ходом событий. Она рада. И молодой архитектор рад. Обнажив свой прекрасный торс, он готов прибивать и пилить, и долбить, и красить... И я рад…
Он готов жениться на Тине!
Я - рад!
О, жить бы нам в шалаше из тростника и бамбука на берегу Амазонки! К осени становится ясно, что к зимней прохладе нам не удастся поселиться в новом доме. Вечерами Тина теперь молчалива. Мои слова не производят на нее впечатления, а ласки, я понимаю, просто неуместны. Глаза, ее большие красивые рыжие родные глаза полны бездонной печали, милые плечи сникли и, кажется, что и сама жизнь оставила это славное молодое тело.
- Ти…
- Уйду...
- Послушай, - говорю я, - послушай, родная моя, ведь не могу же я больше...
- Все могут, все могут, а ты...
«Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…».
Тина разочарована. Я целую ее, но в ее губах уже не чувствую жара.
Моя попытка вдохнуть в нее жизнь безуспешна, к тому же я не нахожу возможности, просто ума не приложу, как нам помочь в нашем горе. Был бы я Богом, не задумываясь, подарил бы ей этот мир, а был бы царем - выстроил бы дворец или замок, или даже башню на краю утеса. Из мрамора! Или хрусталя.
«Дом хрустальный на горе для неё…» - цежу я сквозь зубы.
- Что-что? - спрашивает Тина.
Был бы я Богом! Клянусь - выстроил бы!
- Не старайся переплюнуть себя, - предупреждает Тина, - вырвет.
А так я только строю планы на будущее, в котором не нахожу места нашему замку. Понятно ведь, что, когда дом построен... Здесь нужна особая мягкость и сторожкость, чтобы она не упала в обморок.
- ... и ты ведь не хуже моего знаешь, - говорю я, - и в этом нет никакого секрета, что, когда дом построен, в него потихоньку входит, словно боясь чего-то, оглядываясь и таясь, чуть вздрагивая и замирая, то и дело, озираясь и как бы шутя, на цыпочках, как вор, но настойчиво и неустанно, цепляясь за какие-то там зацепки, чуть шурша подолом и даже всхлипывая, пошмыгивая носом или посапывая, а то и подхихикивая себе и, наверняка со слезами горечи на глазах, но напористо и упорно, и даже до отвращения тупо, почти бесшумно, как вор, но твердо и уверенно, крадя неслышные звуки собственных шагов и приглушая биение собственного сердца, но не робко, а удивительно остро и смело, как движение клинка... в него входит...
- Что… что входит?.. - глядя на меня своими огромными дивными глазами, испуганно спрашивает Юля.
Я не утешаю ее и не рассказываю, что прежде, чем строить на этой суровой земле какой-то там дом или замок, или даже храм, этот храм нужно, хорошенько попотев, выстроить в собственной душе. Чтобы он был вечен…
- Рест, - останавливает меня Тина, - кретинизм - это диагноз?
И я, врач, рассказываю ей, что кретинизм - это такая прекрасная штука… Рассказываю в деталях, что там и к чему, этиологию и патогенез в абсолютных подробностях, привлекая все знания, от которых у меня кружится голова, уверяя и утверждая, что это совсем не болезнь, хоть она и неизлечима никакими человеческими ни усилиями, ни средствами…
- И не надо меня лечить, - прошу я, - и не надо даже пытаться…
Я прошу лишь об одном…
- Да, я слушаю, - говорит Тина.
От этого нет лекарств.
Я хочу, чтобы она восторгалась мной, а не моим домом, мной, а не зеркалами и фаянсами, мной, а не кедровыми полами и резными окнами, вызывающими зависть чванливо-чопорной публики, которую она отчаянно презирает. И еще я хочу, чтобы у нее дрожали ее милые коленки, когда она лишь подумает обо мне, чтобы у нее судорогой перехватывало дыхание и бралась пупырышками кожа при одном только воспоминании обо мне…
Обо мне!..
А не о моем доме.
Об этом я не рассказываю, она это и сама знает!
- Что входит-то? - ее глаза - словно детский крик!
Я выжидаю секунду, чтобы у Тины не случилась истерика. (Как такое могло прийти мне в голову?!!). Я выжидаю… Затем:
- Когда дом построен, - едва слышно, но и уверенно говорю я, - в него входит смерть…


Photo

Post has attachment
ЭНЕРГО --   ТЕРАПЕВТ    ОРИС   ---      ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЕ       ИСЦЕЛЕНИЕ      ОРГАНИЗМА   ......     RUSSIAN ENERGY - THERAPIST ORIS --- ENERGY HEALING ORGANISM
Wait while more posts are being loaded