Post has attachment
ДОМ ДЛЯ ТИНЫ
рассказ

Ты мой омут, острог и порт.
И несбыточная печаль..
Где немыслимый тот аккорд?
Для того чтоб любовь зачать
Не хватило ветров и сил,
Недостало тебе огня-
Обесточенный мир остыл
С появлениями меня.
Ты дичаешь- отстань, отринь,
И, впиваясь, в мои соски,
Ты глотаешь свой горький Рим-
Квинтэссенциями тоски.

Мы рисуем . Мазок. Каприз.
"Ты испачкал вот здесь. Утрись."
Мир, впечатаный в наш эскиз,
Подставляет живот под кисть.


Я спрашиваю себя, что, собственно, представляют собой все эти её миражи и погружения. А бывает и сам позволяю себе…
Когда жизнь припирает к стенке…
Ее идея о строительстве собственного дома, в котором мы сможем жить вместе, наконец, вместе, приводит меня в восторг. Теперь у Тины земля просто горит под ногами, ее невозможно удержать, она выбирает место то на берегу реки, то у моря, а то где-нибудь у подножья горы или даже на самой вершине, чтобы мир, говорит она, был перед нами, как на ладони, и мы могли бы первыми встречать восход и любоваться закатом, а потолки будут, мечтает она, высокими, комнаты просторные с большими окнами на восток, чтобы дети наши каждое утро, просыпаясь, шептались с солнцем, и полы будут из ливанского кедра, у тебя будет отдельная комната, настаивает она, чтобы ты мог спокойно заниматься своими важными делами, а спать будем вместе, наконец, вместе! восклицает она, и каждый день я буду кормить тебя чем-нибудь вкусным, скажем, супом из крапивы с твоими любимыми специями, или, на худой конец, жареной рыбой, и вино будем пить красное или белое, какое пожелаешь, из нашего подвала, а потом, ты будешь, она закрывает глаза и улыбается, ты будешь нести меня на руках в спальню, в нашу розовую спальню, и мы с тобой...

Ее можно слушать целый день и всю ночь, бесконечно... Когда ее глаза переполнены мечтой о счастье, о нашем доме, или, скажем, о детях, наших детях, чьи голоса вот-вот зазвенят в этом доме, слезы радости крохотными бусинками вызревают в уголках этих ореховых дивных глаз и мне тоже трудно удержать себя от слез. И вот мы уже плачем вместе. А вскоре я уже таскаю песок, цемент, скоблю стены, долблю всякие там бороздки и канавки, теша себя надеждой на скорое новоселье, тешу стояки и планки, нужна глина, и я рою ее в каком-то рву, тужусь, тащу... Проблема с водой разрешается легко, а вот, чтобы добыть гвозди, приходится подсуетиться, дверные ручки ждут уже своего часа, вот только двери установят, и ручки уже тут как тут, очень тяжеловесной оказалась входная дверь, зато прочность и надежность ее не вызывают сомнений. А вот что делать с купальней - это пока вопрос.
- Что это ты строишь? - спрашивает меня Жора.
- Тадж-Махал! - отвечаю я весело. - Скоро мы тебя и всех вас пригласим…
И какие нужны унитазы - розовые или бежевые, может быть, кремовые или бирюзовые, римский фаянс или греческий?.. Пока нам очень нелегко выбрать и цвет керамики, на которой ведь тоже нужно оставить свой след в истории.
И вообще вопросов - рой!
Проходит неделя…
Куда девать весь этот строительный мусор?! Я сгребаю его лопатой, а остатки руками, пакую в корзины и таскаю их на свалку одна за одной, одна за другой... До ночи. А рано утром привозят вьюки с камнями, которые пойдут на простенок. Не покладая рук, я таскаю их в дом, аккуратненько складываю и тороплюсь уже за досками. Не покладая ног.
- Ты не устал? Отдохни.
- Что ты!
Я называю её Тинико!
Строительство идет полным ходом, и моя Тинико вне себя от счастья. Нарядившись в легкое цветастое платьице, она сама принимает решения и выглядит невестой. С бубенцами на щиколотках! Чтобы я целый день слышал, как прыгает моя козочка, помогая мне в моём трудном деле: динь-динь… Динь-динь-динь…
Никакая музыка с этим спорить не может!
Тинка ни в чем мне не доверяет.
- И спуску от меня не жди!
Я жду только её похвалу.
- Здесь - хвалю, молодец!..
Нет музыки слаще!
Но я - человек: бывают и промахи. И то я делаю не так, и это. Она вооружается мастерком и сама кладет стену, затем заставляет меня развалить ее и снова кладет. Ей не нравится, как я прорубил в стенке канавку.
- Вот смотри, - поучает она, - и ударяет себя молотком по пальчику. Я бросаюсь, было, ей на помощь, но из ее ореховых глаз летят искры.
Приходит лето…
- Я хочу, хочу чуда, хочу чуда, малыш... Удиви меня!
- Ладно...
Её «малыш» звучит как зов командира: «Вперёд! В атаку!..».
И я хватаю ружьё!..
- Уррррааааа!..
Тина улыбается, смыкает ресницы и с закрытыми глазами бросается мне на шею!
- Какая же ты у меня умница!
И я снова закатываю рукава. Целыми днями мы заняты стройкой, а вечером обо всем забываем, бросаемся в объятия друг друга, а утром все начинается снова.
- Ты не забыл заказать эти штучки...
- Не забыл.
- Я так люблю тебя, у тебя такой дом!
Я прекрасно осознаю, что это признание случайно вырвалось у нее, что она восхищается мной, а не моим домом, мной, а не белыми мраморными ступенями, мной, а не просторной солнечной спальней с высоким розовым потолком, мной...
Мной, а не…
Еще только макушка лета, а мы уже столько успели! Ее день рождения пролетел незамеченным - я просто забыл. О, какой стыд-то!!!
- Ты прости меня, милая…
- Что ты! Дом - вот твой лучший подарок! К тому же, день рождения у меня в августе! Как ты мог забыть?
- Ой, и правда, да, первого… Как я мог забыть?
Я корю себя и корю, винюсь, повинуясь её приказам:
- Здесь - ровненько, смотри, вот так!
Я ровняю…
Во, урод-то, думаю я, как ты мог такое забыть!
- Да-да, - соглашаюсь я, - здесь вот так…
Как скажешь, милая!
Жизнь кипит…
- Пирамиду строишь? - спрашивает Жора.
Я киваю: Пирамиду! Для Тинико!
- Не надорвись, - шутит Жора.
Уж постараюсь…
- Слушай, - как-то предлагаю я, - давай мы выстроим наш дом в виде пирамиды!..
У моей Тины глаза как орехи:
- Совершеннейший бред! Какой еще пирамиды?
- Где царит гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...
- Какая еще мера, какое число?..
Тина не только удивлена, она разочарована.
- Зачем тебе эти каменные гробы?
Конечно, мне это только послышалось. Она - за пирамиду! Ведь и все её тетки и бабушки, и прабабушки… И Хатшепсут, и Тиу, и Нефертити… И даже Клеопатра была прекрасным строителем пирамид.
- Не отвлекайся, - говорит Тина.
- Угу…
Иногда я допускаю промахи.
- Слушай, - прошу я, - будь умницей…
- Не такая я дура, чтобы быть умницей!
Затем:
- Разве ты не видишь, что рейка кривая?!
Я с радостью рейку меняю.
И вот я уже вижу: дом ожил. Мертвые камни, мертвые стены, мертвые глаза пустых окон вдруг заговорили, вдруг задышали, засияли на солнце.
Празднично зашептали занавески, засверкала зеркалами веселая спальня, засветились стекла, засмеялись, запрыгали на стене солнечные зайчики, заструились, заиграли радугой водяные волосы фонтана...
Дом ожил!
А Макс, наш рыжий пес, который так любит ютиться у наших ног, вдруг залился радостным лаем.
- Макс! - ору и я радостно, - ты рад, ты тоже рад… Так вперёд, вперёд!..
И мы мчимся с ним наперегонки… Я ещё поспеваю за ним, никакой усталости!..
- На, держи! - в награду за послушание я даю ему ложку меда. Он слизывает с ладони, досуха… Щекотно!..
- Что ещё?
Его рыжие с зеленцой глаза (точь-в-точь как у моей Тины) только смотрят, выжидающе, только то и делают, что смотрят и смотрят… Ничего не прося. Выжидая…
- Ладно - на!..
И мы с Тиной снова любуемся нашим ласковым Максом.
Лев!..
Затем строим и строим… наш дом…
И у меня появляется чувство, будто мы созидаем шатер для любви. Нет - дворец... Храм!..
- Рест, - говорит она, - ты просто… знаешь…
- Да, - говорю я, - знаю…
И целую её в пунцовую щёчку.
Но праздник не может продолжаться вечно, и, бывает, в спешке что-нибудь, да упустишь. И тогда Тине трудно сдержать раздражение.
- Зачем же ты метешь?! Я только что выбелила стену.
- Извини.
Бывают же промахи.
- Какой ты бестолковый!..
Это правда.
А утром я снова полон сил и желания, и мышечной радости: я горы переверну! Тина верит, но промахи замечает.
- Слушай, оставь окно в покое, я сама...
Ладно.
- И откуда у тебя, только руки растут?..
Я смотрю на нее, любуясь, молчу виновато. Затем рассматриваю поперечину, на которой можно повеситься.
«Дом хрустальный на горе для нее…» - напеваю я.
- А здесь будет наша купальня! Мы голые… А комнаты раскрасим: спальня - красная, яростная, для страстей, абрикосовая гостиная...
- А моя рабочая комната...
- А твоя рабочая комната будет в спальне!
- В спальне?..
- Да! А ты где думал? А там будет библиотека, и все твои книжки, все твои умные книжки мы расставим на полочки одна к одной, друг возле дружки... Наша библиотека будет лучшей в округе, правда?
- В стране.
Ее невозможно не любить.
- Там - камин. А там - комната для гостей... Мы пригласим всех твоих лучших друзей, и всех этих чокнутых и бродяг, горбатых и прокаженных... Пусть... Мы растопим камин, нальём им вина...
Тина еще не знает, что я отмечен даром творца и приглашает молодого архитектора, который готов, я вижу, не только руководить строительством, но и самолично скоблить пол или окна, таскать мусор на свалку, а время от времени приносить кувшинчик с вином и пить с нею в мое отсутствие. На здоровье! Только бы Тина была довольна ходом событий. Она рада. И молодой архитектор рад. Обнажив свой прекрасный торс, он готов прибивать и пилить, и долбить, и красить... И я рад…
Он готов жениться на Тине!
Я - рад!
О, жить бы нам в шалаше из тростника и бамбука на берегу Амазонки! К осени становится ясно, что к зимней прохладе нам не удастся поселиться в новом доме. Вечерами Тина теперь молчалива. Мои слова не производят на нее впечатления, а ласки, я понимаю, просто неуместны. Глаза, ее большие красивые рыжие родные глаза полны бездонной печали, милые плечи сникли и, кажется, что и сама жизнь оставила это славное молодое тело.
- Ти…
- Уйду...
- Послушай, - говорю я, - послушай, родная моя, ведь не могу же я больше...
- Все могут, все могут, а ты...
«Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…».
Тина разочарована. Я целую ее, но в ее губах уже не чувствую жара.
Моя попытка вдохнуть в нее жизнь безуспешна, к тому же я не нахожу возможности, просто ума не приложу, как нам помочь в нашем горе. Был бы я Богом, не задумываясь, подарил бы ей этот мир, а был бы царем - выстроил бы дворец или замок, или даже башню на краю утеса. Из мрамора! Или хрусталя.
«Дом хрустальный на горе для неё…» - цежу я сквозь зубы.
- Что-что? - спрашивает Тина.
Был бы я Богом! Клянусь - выстроил бы!
- Не старайся переплюнуть себя, - предупреждает Тина, - вырвет.
А так я только строю планы на будущее, в котором не нахожу места нашему замку. Понятно ведь, что, когда дом построен... Здесь нужна особая мягкость и сторожкость, чтобы она не упала в обморок.
- ... и ты ведь не хуже моего знаешь, - говорю я, - и в этом нет никакого секрета, что, когда дом построен, в него потихоньку входит, словно боясь чего-то, оглядываясь и таясь, чуть вздрагивая и замирая, то и дело, озираясь и как бы шутя, на цыпочках, как вор, но настойчиво и неустанно, цепляясь за какие-то там зацепки, чуть шурша подолом и даже всхлипывая, пошмыгивая носом или посапывая, а то и подхихикивая себе и, наверняка со слезами горечи на глазах, но напористо и упорно, и даже до отвращения тупо, почти бесшумно, как вор, но твердо и уверенно, крадя неслышные звуки собственных шагов и приглушая биение собственного сердца, но не робко, а удивительно остро и смело, как движение клинка... в него входит...
- Что… что входит?.. - глядя на меня своими огромными дивными глазами, испуганно спрашивает Юля.
Я не утешаю ее и не рассказываю, что прежде, чем строить на этой суровой земле какой-то там дом или замок, или даже храм, этот храм нужно, хорошенько попотев, выстроить в собственной душе. Чтобы он был вечен…
- Рест, - останавливает меня Тина, - кретинизм - это диагноз?
И я, врач, рассказываю ей, что кретинизм - это такая прекрасная штука… Рассказываю в деталях, что там и к чему, этиологию и патогенез в абсолютных подробностях, привлекая все знания, от которых у меня кружится голова, уверяя и утверждая, что это совсем не болезнь, хоть она и неизлечима никакими человеческими ни усилиями, ни средствами…
- И не надо меня лечить, - прошу я, - и не надо даже пытаться…
Я прошу лишь об одном…
- Да, я слушаю, - говорит Тина.
От этого нет лекарств.
Я хочу, чтобы она восторгалась мной, а не моим домом, мной, а не зеркалами и фаянсами, мной, а не кедровыми полами и резными окнами, вызывающими зависть чванливо-чопорной публики, которую она отчаянно презирает. И еще я хочу, чтобы у нее дрожали ее милые коленки, когда она лишь подумает обо мне, чтобы у нее судорогой перехватывало дыхание и бралась пупырышками кожа при одном только воспоминании обо мне…
Обо мне!..
А не о моем доме.
Об этом я не рассказываю, она это и сама знает!
- Что входит-то? - ее глаза - словно детский крик!
Я выжидаю секунду, чтобы у Тины не случилась истерика. (Как такое могло прийти мне в голову?!!). Я выжидаю… Затем:
- Когда дом построен, - едва слышно, но и уверенно говорю я, - в него входит смерть…


Photo

Post has attachment
ВРЕМЯ СЛЕЗ

Плакал чумной барак: "Снова бардак в Раю...
Если бы добрый знак... Если бы - Гамаюн..."
Но закипал в росе в полдень февральский наст,
И выходил босой в рубище Бог из масс.
Нёс сквозь морозный дым нимба дрожащий свод,
Пялил через прицел томно прищуры взвод
Это моя страна. Это мои друзья.
Это чумной барак. Третья от печки - я.

- Боже, какие тюльпаны!
У Юли глаза просто выпали из орбит.
- Это мнеее?..
- Кому же ещё!
Мне трудно…
И уже слезятся глаза…
Казалось бы, что плохого в том, что я часами сижу по утрам на берегу речки, любуясь восходом? Вы видели, как сверкает роса на траве, когда первый луч…
Или в том, что я бросил камень в орущий динамик соседа? И попал!.. А что необычного в том, что…
Или в том, что я сутками пропадаю в этой сказочной паутине в надежде обрести там свой маленький рай?
Я, как сказано, еще и левша, и немножко картавлю, а когда волнуюсь, даже заикаюсь. И курю, когда выпью. И вообще во мне многое не как у людей. Я, к примеру, не посадил еще ни одного дерева, не выстроил дом… Я не понимаю, отчего люди не понимают меня, когда я спрашиваю, почему стрелки часов крутятся только вправо? Что в этом странного?.. Надо мной смеются, когда я рассказываю, как я, наполнив ванну теплой водой и высыпав в нее пачку соли, бухаюсь потом в эту славную воду и представляю, что купаюсь в Мертвом море. А когда мне дают линованную бумагу, я пишу поперек. Многих это бесит. Почему?..
Странный, странный этот ваш вяло-хилый, застиранный и заштопанный мир…
И все это - в самом центре Европы!..
Трудно мне?
А то!..
Но какое это счастье - трудиться до кровавого пота во благо людей!
Иногда я чувствую себя Богом...
Перекрестие оптического прицела лениво блуждает по счастливым праздничным лицам моих горожан, вяло качающихся на легкой зыби людского потока. Головы - как плывущие по реке дыни: круглые и овальные, желтые, желто-зеленые, серебристо-серые, выеденные солнцем… Указательный палец левой руки занемел от напряжения. Я давно заметил: если один глаз начинает слезиться, тотчас слезится и другой, и мишень тут же теряет свои очертания, расплывается в мареве, словно на оптику упала капля дождя. Или слеза. Я смотрю всегда только на то, что приятно глазу. Сейчас я смотрю на ее дивные большие глаза, иссиня-черные оливы, увеличенные оптикой моего прицела и стеклами ее очков в модной оправе. «Paris». Я привез их ей из Парижа, она, помню, бросилась мне на шею и усыпала поцелуями все лицо, глаза, губы... (Господи, неужели это когда-то было?!). Она давно мечтала о такой оправе с таким модным словом, которая придавала бы ее лицу привлекательный и респектабельный вид. Ты мечтала - пожалуйста! Для меня всегда было наслаждением превращать ее мечты в приятную повседневность и недоступную небесную сказку делать былью.
- Знаешь, мне не хочется…
- Юсь, - говорю я, - потерпи а, ведь осталось совсем ничего…
- Хм! Ничего…
Я из кожи лез вон, чтобы каждая ее, даже самая ничтожная прихоть, каждое самое крохотное желание были удовлетворены через край. И что же?..
Слеза снова туманит мой взор, я закрываю глаза… Я слышу:
- Знаешь, мне хотелось бы…
- Да-да-да, говори, продолжай… Требуй невозможного!
- Нет, я ухожу… Знаешь…
- Что, милая, что еще?..
Любит ли она меня так, как я мечтаю - бескорыстно?
Надеюсь…
Ведь если крупинки корысти закрались в нашу любовь, ее ткань вскоре будет раздырявлена и побита, как… Да-да - как пуховый платок молью. И тепло нашей любви тотчас выветрится при малейшем дуновении ветерка недоверия или обиды, не говоря уже о штормовых порывах жизненных ураганов и бурь.
Ни крупинки! Ни зернышка!
Не желаю…
Занемела рука. Разжать пальцы, отвести предплечье в сторону, сжать пальцы в кулак… Ну и кулачище!
Жара…
Желание убивать людей появилось у меня не сразу. Я рос старательным любопытным и послушным мальчиком…
Впервые я примерил ружье лет в пять или шесть, оно мне показалось стволом пушки. Я не смог его удержать, и дед подставил под ствол плечо.
- Нашел?! - помню, кричал он.
Я должен был найти в прорези прицела жестяную банку.
- Теперь жми!..
Мне нужно было нажать на курок, но он не поддавался усилию моего пальца, и тогда я потянул всеми четырьмя. Банка была прорешечена как сито, а я был признан своим среди молчаливых и суровых людей и причислен к клану охотников. Ружье стало для меня не только средством признания, но и орудием процветания. В олимпийской команде я стрелял лучше всех, но всегда был вторым. Только у людей есть такой закон: лучше не тот, кто лучше, но тот, кто хитрей, изворотливей, сволочней. Эта яростная несправедливость стала первой обидой, посеявшей в моей ранимой душе зерно мести и поселившей в сердце затаенную злость к этому миру. И чем дальше я жил, тем крепче укоренялось зерно, тем сильнее стучало сердце, тем звонче звенел колокол мести. Я искал утешения в книгах: Аристотель, Платон, Плотин… Нашел? Хм!.. Затем были Сенека и Спиноза, Монтень и Ларошфуко, и Паскаль, и… Я искал истину, роясь в пыли истории, как голодная курица в навозной куче. Августин, Сервантес, Рабле… Цезарь, Наполеон… Маркс, Энгельс, Ленин… Ага, Ленин… И теперь эти… нынешние заики… Эти не способны даже строчку сотворить, чтобы пополнить закрома истории зернами истины. Где они, сегодняшние Сократы?..
Сперва я пытался выровнять их горб. Я просил, взывал, уговаривал, причитал…
Я умолял, молил…
Затем бросился на них с угрозами и кулаками…
Меня били. Меня причесывали, гнули, ломали…
Дошло до того, что меня упекли в психушку. Но какой же я псих? Я - нормальный! Я, как сказано, только левша, только люблю солнце в росе, только…
Потом я пил.
Они забрали у меня Юлию, мою славную Юшеньку, Ййууу!..
Упыри!..
Да, это был надрыв, слом: трррресь!.. Словно из тебя с мясом выдрали душу.
Пил, не просыхая…
Они выкрали Юлю… И этим развязали мне руки.
Вскоре меня сделали снайпером, киллером в законе. Что меня потрясало: мои руки переставали дрожать, когда я брал винтовку! Это поразительно! С винтовкой в руках я снова обрел уверенность в себе. И ухватился за нее, как тонущий за соломинку. Замечу, что вообще-то я не заносчив и не страдаю манией величия, но в моих жилах течет теперь ледяная кровь. Тогда я сжег не одну ночь, оправдывая выбор своего жизненного пути. Но никакие оправдания, никакие уловки ума не смогли заглушить звона моего колокола. И хотя мстительность - черта слабого, я нашел в себе силы противостоять этому черному миру зла и насилия простым, почти незаметным способом - едва уловимым движением пальца. Сначала я жил, оглядываясь каждую минуту, но вскоре победил в себе страх и стал сильнее самого сильного. Но всегда помнил: чтобы воплотить на земле торжество правды, справедливости и добра, мы, сильные, не должны быть сильнее самого слабого. Конечно же, я испытывал жесточайшие муки, но мои мучения только упрочили во мне веру в необходимость искоренения зла на земле. Закон и порядок - вот мой девиз. Повсеместная справедливость - вот мое кредо. И любовь, и - любовь… Без любви этот мир сдуется, сдохнет! Нет в мире силы сильнее силы любви. Человечество давно истекло словами, нужно приниматься за дело. И если не ты, решил я, то кто же! А если кто-то, то почему не ты? С тех пор я смотрю на мир сквозь хрупкую, трепетно-нежную паутину оптического креста, сонно дремлющую на прищуре моего усталого глаза вот уже пятый или шестой год. Или седьмой?
Это месть?
Ага…
Жажду! Жадный!
Жадный? Да нет… Просто нет больше мочи терпеть!
Я беру обрывок листа чистой бумаги, пишу: «Не забыть заплатить коммунальные платежи!». Затем скотчем приклеиваю листик к наполовину опорожненной бутылке с вином.
Не забыть бы…
Наполовину наполненной…
Успех пришел, как приходит лето, и не стал, как когда-то хотелось, приятной неожиданностью. Да и что такое успех? Застрелить какого-то гада или пустить кровь какой-нибудь крысе? Я отказался от успеха, как отказываются, повзрослев, от плюшевых мишек и пластмассовых кукол. Не покладая рук, я занялся своей работой и взял себе за правило: если уж ты занят каким-нибудь делом, делай его хорошо. Да, блистательно! Лучше всех, раз ты хочешь быть лучшим. Не покладая ног, я пустился в дорогу за лучшим и, знаете, своего добился. Кто-то играет в карты, кто в рулетку, а я зарабатываю на жизнь выстрелами. Теперь я живу не спеша, без желания славы и жажды всевселенского блеска. Бывают минуты, когда я вынужден за что-нибудь зацепиться, чтобы меня не сорвало с петель, не слизало языком нетерпения и жуткой ненависти с лица планеты, и часто случается так, что приходится цепляться лишь за курок собственной винтовки. Я всегда среди людей, но как волк одинок и ищу утешения в грусти. Да, я праздную свое одиночество, как другие празднуют Новый год или день своего рождения, только без всякой помпезы, тихо, свято, смиренно, не на показ, а в самом себе. Я укоренил в себе одиночество и поселил в себе радость жить в стране без границ, без людей, без злости и зависти, без потерь… Я танцую свое одиночество и пою его, пью его как живительную влагу в знойной пустыне… Я его раб, который свободнее самого свободного из живущих на этой земле. Но я не только вполне самодостаточен, я и респектабелен, да-да. И вполне! Со мной носятся… И я, признаюсь, проявляю тайную страсть к тщеславию. Я же человек, и ясное дело, ничто человеческое…
Но скажу честно: если бы не моя Юлия…
В самом деле: что за шалости я себе позволяю?!
Жизнь, признаюсь, качнулась то ли вкривь, то ли вкось…
Да, так что ж!
Теперь ноет поясница. Очень неудобная поза для наблюдения за своими жертвами - сидя в кресле-качалке, ноги на подлокотниках...
И эта жара...
Паутина прицела настойчиво выискивает среди множества совершенно невыразительных безмятежно-радостных рож ее озабоченный лик. Господи, как же я знаю этот беспощадно чарующий взгляд ее удивительно удивленных больших черных, как южная ночь, дивных глаз, эту беспримерно милую улыбку с веселыми ямочками на щеках, эти чувственные сладкие сочные персиковые губы!.. Господи, как я люблю эти хрупкие глянцевые смуглые плечи и изящную лозу этих сильных и смелых рук, эту мягкую нежную шелковистость вон тех пальчиков с розовыми ноготками, и вот этот ветреный поворот головы, когда она на ходу смотрит из-под черной челки в сторону, и излом удивленных бровей, и вот эту родинку над верхней губой, и вон те по-детски выпирающие ключицы…
Господи, как же я знаю ее счастье!
Я закрываю глаза, чтобы ее счастье не ослепило меня. Разве я не рад ее счастью? Мы всегда так мечтали о той минуте, когда жизнь одарит нас чудом Неба: вы - одно, вечность - ваша…
Маска не то чтобы отчаяния, но легкой встревоженности, которую я нередко в последние годы замечаю на ее лице, теперь вызывает у меня лишь ироническую усмешку. Нет-нет, я уже не поддамся на эту твою милую, чарующую уловку, которая все эти длинные зимы и весны, осени и годы властвовала над моими чувствами, держа меня в узде праведности, в путах преданности и ожидания чуда.
Тень печали, прикрывшая легкой вуалью твои глаза, и теперь спит на твоих ресницах, но уже не заставит меня дрожать от нетерпения - чуда нет. Чуда нет! Его не было и в помине. Я дам тебе краешек чуда, крохотную зацепку, соломинку, нить, чтоб немыслимая глубина твоих глаз засияла восторгом, чтобы в них поселилась радость. Я дам тебе билет в новую жизнь. Ведь сейчас ты - мертва. В движении твоих губ мне легко угадать слова, с которыми ты обращаешься к Богу. Да, сейчас ты как никогда близка к Небу.
Я нашел тебя и теперь никому не отдам.
Никогда!..
Но сейчас я не чувствую запаха твоих волос.
Забегали на левой стопе мурашки - затекла нога… Нужно отложить винтовку, встать во весь рост, присесть, встать, потянуться, встав на цыпочки, поморгать глазами, глядя на тусклую лампочку, снова усесться в удобное кресло, ляжки на подлокотники, дотянуться до своей бутылки, сделать два-три глотка и - за дело. Еще столько работы! Я не знаю, на ком остановить свой выбор. Иногда мне кажется, что я забрался не в свою песочницу.
Я закрываю глаза, чтобы слышать ее: «...Куда-то мчусь, мчусь с высоченной горы в своей золоченой карете… Без лошадей… Мчусь… Лечу просто… По рытвинам и ухабам, по каменным выступам и уступам… Голова кругом… Отлетает золотая лепнина… вылетают из колес золотые спицы… А карета мчит, мчит, мчится… Рассыпаясь, разлетаясь… Вдребезги… Просто летит уже… Не касаясь ни ухабов, ни острых каменных выступов… Разлетаясь… Будто у нее выросли крылья… Парит уже над гладью вод… Туда, где меня ждет мой Небесный корабль… В белых парусах… И в алых, да-да и в алых-алых, как шеи фламинго… Ждёт не дождется… Ждёт ведь?..».
Ждет, ждет…
Да ты, золотая моя, у меня... Ну, чуточку, самый чуток. Да!
- Конечно, ждёт, - произношу я вслух самому себе, чтобы убедиться в правдивости и достоверности этого неистового ее ожидания, - ещё как ждёт!..
Юленька, милая моя, все ждут своих кораблей, но не все дожидаются.
Бац!..
Попал!
Это я грохнул Грина! С его Ассолью!
Бац! Еще раз!.. Чтобы все его буковки, славно слепленные и ладно сшитые, разлетелись как мухи…
Или как вороны?
И вы думаете, мне легко?
Не.
Но вот новая цель…
Эта пуля, я решился-таки, уже вылетела из ствола и спокойно летит к своей цели, и пока она в полете, пока она между нами и на пути к цели, я закрываю глаза, чтобы движением ресниц смахнуть вызревшие на них слезы. Мне нечего опасаться: ведь она не остановится на полпути, ее не сдует и легкий бриз, залетающий сюда с побережья, не притянет дурацкая улыбка бледной предполуденной луны, вытаращившей на меня бельмо своего белого немигающего глаза, моя быстрая пуля попадет точно в цель - как раз промеж голубых бараньих глаз этого кудрявоголового головоногого моллюска. Я вижу его впервые в жизни, но уже ненавижу. А что если пуля попадет ему в лоб? Вдруг дрогнет ствол. Это уже случается в моей карьере: кажется, все как всегда, вдруг - на глаза накатывается неторопливая слеза или дрожит ствол... Но стоит мне движением ресниц смахнуть слезы, стоит пошевелить своими крепкими узловатыми плечами и я снова готов приступить к делу...
Я выжидаю, чтобы мысль моя, поскольку мы с пулей, как уже сказано, одно целое, не увела пулю в сторону, не остановила ее на полпути. Раз уж пуля выпущена на волю, и эта воля для нее тщательно подготовлена, выстрадана и выверена, она должна найти свою цель. Этот долг оправдан всей моей жизнью.
Я весь просто дрожу, а кожа взялась пупырышками…
Во аж как!..
И я рад стараться! Я рад!..
Мы с моей пулей - как два глаза в поисках небесного света и как два уха в тишине храма, да, мы - свет и тень, светотень Леонардо да Винчи, из которой вырастают все краски жизни, все ее шорохи и победы, и радости, и разлуки…
Друг без друга мы просто ничто, пустота.
Кто мне сказал, что спасение в смерти? Что если он приврал? Люди ведь постоянно врут.
Теперь можно открыть глаза, взять бутылку и привычно сделать глоток, чтобы освежить не пересохшее горло. С чего бы вдруг ему пересыхать?
Можно даже на время, пока пуля совершает свой роковой полет, отложить в сторону винтовку. Даже встать и пройтись по комнате. Хотя я знаю, уверен, что она уже давно нашла твердь этого узкого крутого могучего лба моллюска-барана, но мне просто лень смотреть, как там обстоят дела. Мне скучно видеть, как вдруг дернется его голова, как расколется череп, разлетятся в стороны его кости (пуля разрывная), как выскочившие из него ошметья ляпнутся вдруг на бежевые обои, пачкая их в грязно-розовый цвет, как выпадут вдруг из орбит бараньи глаза и тут же лопнут как водяные шарики от удивления, как застынет от неожиданности черный зев рта, набитого грязью черных уродливых слов, как…
Скучно все это. Куда приятнее, снова уронив ресницы, впускать в себя маленькие глоточки нежной кисловатой прохлады, зная, что твои надежные друзья никогда тебя не подведут. Ведь преданнее и надежнее чем пуля среди своих друзей я никого не встречал.
Выбраться из кресла, броситься на единственный матрац, в одиночестве ждущий тебя на полу, закрыть глаза...
Думать, думать...
Хорошо, что комната совершенно пуста... Ее может наполнить теперь только Юля своим присутствием. Где же ты, Йййууууленька?..
Фотографии разбросаны по полу, приклеены липучками к стене, на репродукциях Гойи, Эль-Греко, Босха… На «Лице войны» Сальвадора Дали…
Твой милый божественный лик переполнил эфир... Кто может с этим сравниться? Рафаэль? «Джоконда»?..
Ха!..
Я не знаю, чем оправдан мой выбор. Я просто знаю, что он верен. Я еще ни разу не ошибся. Откуда мне знать, что он сделан правильно, я не знаю. Я знаю и - все. Как Бог.
Для меня гораздо приятнее представлять, что пули мои летят долго-долго, и все это время наслаждаться знанием об их преданности. Это знание вселяет уверенность в том, что мир еще справедлив и добродетелен, и что каждому воздастся по делам его. Ведь Вселенная как никто справедлива, и любая добродетель - это попадание в цель, в самую десятку. Это мой удар по врагу. Я же как никто добродетелен. Я щедро дарю миру добро и не вижу конца своей щедрости. Моя главная боль - спасти мир от уродов. Это - как кость в горле…
Я беру фотографии, разбросанные вокруг матраца как осенние листья, и в который раз рассматриваю нашу жизнь. Вот наша свадьба, у тебя такое выражение лица, словно ты идешь по луне, фата немного съехала на бок, зато розы… Господи, какие розы!.. Помню, их несли нам целый день, осыпали с головы до ног…
А здесь мы целуемся: горько!..
Мы красивы и счастливы…
Отдышавшись и справившись с дрожью тела, я снова ощущаю щекой приятный холод металла, я вижу: моллюск удивлен. И всего-то, и только! Его вытаращенные прозрачно-голубые бараньи глаза широко раскрыты. Впечатление такое, что они впервые увидели свет, новый мир для них высвечен солнцем, и они поражены его красками. А лоб цел. Ни следа от пули, ни царапинки. Разве может быть все это приятно глазу?
От такой восторженной откровенности у меня перехватывает дыхание. И я уже знаю, что какое-то время буду во власти инстинкта. Во мне пробуждается точный механизм, машина. Я даю очередь вслепую, веселую очередь наугад... Я жму на спусковой крючок до тех пор, пока в патроннике не остается ни одного патрона. Хорошо, что через наушники не слышно этого грохота...
Слышен Бах...
В такие минуты только он и спасает.
Брюхо мира распорото ором, точно острым гарпуном, из него вывалены кишки крика и окриков, приказов и приказаний, лязг гусениц и грохот гранат. Если бы по какой-то причине я снял наушники, мне пришлось бы устраивать охоту на эту ужасную какофонию звуков, которую человечество произвело на свет за время своего существования. Мир тишины, шелеста листьев и шума дождя, пения птиц и мелодий свирели давно погребен под обломками человеческого ора. Там, где сейчас обитает рыло человечества с такими лбами, как у моего барана, слышен только вой шакалов, барабанная дробь, только эхо разрывов… Я расстреливал бы каждый такой уродливый звук, не жалея патронов, ни патронов, ни бомб, никаких, даже атомных. Чтобы устроить им всемирный пожар! Чтобы рожа этого человечества никогда больше не вылезла из утробы матери-природы. Мир вообще стал кривым, на мой взгляд, и я не знаю, с чего все началось. Кто принес нам все эти негоразды и выверты?.. Ваш хваленый Homo? Ненаглядный Sapiens? Ну-ну... Вот что я вам скажу: если бы не было этого вашего разумного безумца, не было бы и угрозы существования Жизни!
Там, там, там, за стенами этого дома мир рушится, мрут, мрут люди, надвигается всевселенский пожар. И мор! И мор! Жадность, человеческая жадность - как спичка у стога сена, высушенного июльским зноем. Разве не так?
Вот какие мысли посещают меня в последние годы, вот почему я беру на мушку такие лбы. Вот отчего сомнения одолевают меня: хватит ли на всех патронов и бомб?
Я снова открываю глаза - лоб улыбается. Господи, как же я наивен: этот лоб не пробить моими пулечками, здесь нужен калибр покрупнее. Ровно три секунды уходит на то, чтобы пересесть к пулемету. Ну-ка, лбище, теперь что ты скажешь. Очередь, еще очередь, я не закрываю глаза, очередь еще и еще… Пули отскакивают от гранитного лба, как горох от стены. Вот это мощь, вот это твердь! Я восхищен непробиваемостью этой брони. Ну и лбище! Надо же! У неандертальцев лбы раскалывались от удара дубиной, этот же устоял перед пулеметной очередью. Фантастика! Такими бы лбами забивать в бетонные шпалы стальные костыли на железных дорогах. И еще раз я даю злую очередь, как бы контрольную, чтобы ко мне снова пришла уверенность в своих силах. Сколько же тупой непробиваемой мощи хранит в себе этот низкий бронированный лоб, сколько всякой нечисти упрятано за этой броней: тупости, серости, мрака… Я не слышал ни одной светлой мысли когда-либо вырвавшейся наружу из этого чугунного черепа. Только гадкая липкая матерщинная грязь несется из-под копыт его шакальих зубов, цыкающих в злобе. Мир чернеет, когда этот, беременный вонью и нечистотами рот изрыгает свои оглушительно косноязычные, нечленораздельные звуки. Из него несет нечистотами, как из канализационного люка. И я понимаю: здесь не обойтись без бронебойных. Что ж, к делу! Что называется, вслепую, нажать на курок: бац!.. Что там? Есть! Так и есть! Все случилось, как я и предполагал, тютелька в тютельку! Пуля, бронебойная пуля, очень точно и со всей тщательностью выбрана мною и верным глазом направлена в цель. Есть! Лоб пробит. Наконец-то!
Надо бы сказать, чей же это такой узколобый лоб… Этот головоногий моллюск... А, ладно... Это его кургузые куцые по-крабьи шевелящиеся пальцы прикасались к Юлиной коже, когда... Когда я об этом думаю, у меня темнеет в глазах. Этот колченогий недомерок…
Точка! Покончено!
А вот еще один кроманьонец. Этот мастодонт, когда говорит, кажется, что тянет на гора вагонетку с углем, и вот-вот укакается. У него невиданный запор мыслей! Я бы прописал ему увесистую горсть пургена. Ах, как он яростно шевелит своими клешнями-пальцами, взнузданными умопомрачительной дороговизны перстнями и кольцами, словно по буковкам выковыривая из своего хамоватого рта нужные слова. Но нужные не всегда приходят в его квадратную голову. Трудная, трудная для тебя эта наука - фарисействовать скисшими призывами и тухлыми лозунгами.
А знаешь, что в этом твоем трудном деле самое главное?
Уверен, что нет!
Главное, милый мой динозаврик, - не укакаться!
Этот Кинг-Конг...
Что это я с ним разговариваю - бац!..
Вот и это сделано. Я рад как дитя. Ну, еще бы! Еще одной мразью, да-да-да, еще одной нечистью на земле стало меньше. Кто может осознавать такое без радости? И теперь все камни в округе, вся трава и цветы, и деревья и птицы, и дома, и люди, наконец, вдохнут полной грудью, да, облегченно вздохнут, и легкие их наполнятся дурманом рассвета, а в глазах бриллиантовым бисером вызреют слезы радости.
За это не жалко пуль.
Но помилуйте, скажут, но помилуйте…
И не подумаю.
Ведь никакого принуждения я не испытываю. Никаких угрызений…
Закрыть глаза, поднять голову, потереть припухлые веки кулаком, открыть глаза: снова этот Дали! «Христос св. Иоанна». Куда Он мчится на своем Кресте, уронив голову в пустоту ночи? Устал, устал Иисус! Бедняга... Я Тебе подмогну, Боже...
Да кто тебе дал право, иногда спрашиваю я себя, кто дал тебе право вершить судьбы тех, о ком ты не имеешь ни малейшего представления, судьбы людей, народов и рас? Кто?! Что, нашелся еще один Робин Гуд, еще один Великий Инквизитор? Нет. Нет... Просто я... Я, представьте себе, чую зло, как волк чует мясо, как акула кровь, как птица тепло, как ваятель камень. Да, чую. Как слон, чувствующий приближение цунами, как гадюка близость землетрясения, как подснежник, пробивающий толщу умирающего снега и даже асфальта...
Я спрашиваю и не отвечаю. Ясно и без громких слов: моя совесть.
А это наше свадебное путешествие. Это, кажется, Полинезия. Или Гаити. Или Таити… Точно - Таити. Возле хижины Гогена, у ее развалин.
А здесь мы…
Моя работа уже много лет сопряжена с риском для жизни, и меня всегда удивляло, почему я до сих пор жив. Я пришел в храм.
- Верен ли твой путь?
- Не знаю, отче…
- Это грех…
- Никто не без греха…
- Я подарю тебе власть без единого выстрела…
- Нет такой власти, чтобы сегодня, сейчас…
- Да, нужны годы, века…
- У меня их нет, мне уже...
Нужно рассечь корень зла. Только так можно сохранить колыбель жизни.
И, разрубив путы душевного оцепенения, я ринулся в бой!
Мы в Париже. У Юли на Эйфелевой башне закружилась голова. Это от счастья, пошутил я тогда, она кивнула мне: да…
Мне казалось, что к счастью я прикасаюсь губами...
Участь и этого человеческого стада мною тоже предопределена, поэтому нет необходимости торопиться. Все они сегодня, наконец сегодня (сколько же можно за вами гоняться!), наилучшим образом устроят свою судьбу. Глупые, они еще не представляют себе всей прелести встречи со мной, не знают, что только я разрешу их страсти, освобожу от тяжких оков ответственности перед своими соплеменниками, от цепей совести, которая каждую долю времени стучится в двери их сердец. Вот и к вам пришел час расплаты: ответствуйте-ка своему народу за все его тяготы и невзгоды!
Я иду медленным шагом вдоль рядов с автоматом наперевес: кто тут у нас не спрятался, я не виноват. А, привет, Лопоухий Чук! Удивлен? Но чему? Ах, ты, паинька, ах, ты, зайчик… Ты, конечно же, не виноват. Что ты, как же!.. Попридержи глазоньки, чтобы они не повыпали из орбит, и уйми дрожь в ручонках, пальчики-то дрожат… И этот-то тут, зажирел, залоснился, сальногубый и с отвислым пузцом… Ну что, удается тебе до сих пор пробежать сухим между капельками дождя? Все еще мудрствуешь, мелешь своим бескостным языком всякую собачью чушь? Лезешь все, лезешь… Без мыла… О! А этот вот толстоморденький, толстоухонький, и вот этот, хваткий как плющ, и все другие чуки и геки, твердолобы и твердохлебы… Кузнецы и пасечники, булавки, скрепки, кнопки, швецы… Ну и шили бы себе свои наволочки и гульфики, нет же… Лезут, лезут, лезут, лизая зады простодушного люда. О, упыри! Все они, все здесь на одно лицо. Их рожи схожи, как капли мазута, но ни капельки не напоминают собой человеческие лица, куда там! - рожи, хари, свиные рыла с маленькими свиными, заплывшими жиром глазками, с отвисшими свиными лоснящимися подбородками и небрежной щетиной двух-трехдневной небритости, толстоухие, жирноносые, сальногубые и суконные с крысиным оскалом и побитые оспинами как молью, рябые… Рябые и сизые, отмороженные… В жизни не видел таких мрачных рож. Во упыри! Эти вандалы… Сатрапы! Они по нам словно танки прошли…Ковровая бомбардировка жадности и невежества! И этот мастодонт тут как тут! Липнет к своим соплеменникам со своей наивно-дауновской улыбочкой. Ты что, ожил?!! Во урод! Смертоносная паутина лжи и лицемерия затянула их зловонные рты, из которых вырываются наружу глухие нечленораздельные звуки. Это чудовищно! Господи, какими же пиявками Ты населил этот мир! Это не люди - нелюди. Дикие, дикие… Кабаны! Вот они захрюкали, засипели, заржали, заблеяли… Крррррррровососы! Слышны и рев, и лай, и шипение. Кроманьонцы! Каждой твари - по паре? Ну нет! Тварь - это достойно! Тварь - это восхитительно и совершенно! В этих же… И правда - в них нет ничего человеческого, кроме зловония, которое источают их сальные тела. Как же все-таки отвратительно вонюч человек!
Я их всех ненавижу. Ведь это они, творцы истории... Но мне их и жаль: все они очень больны!
- Я их всех ненавижу!
- Ненавидишь? Но ведь ненависть...
- Да, священна!
- Посмотри, какие у них морды - бронзовые… Все они больны гепатитом!
- Это не гепатит, милый, это зимний загар экваториальных широт.
- Йуууууу!..
Иногда я называю ее Ли, а, каясь, говорю ей «Ты» с большой буквы!
Этим я признаю свою вину, которую до сих пор не могу ни понять, ни сформулировать.
Я связал свои мысли в узел, не давая им воли роскошествовать в сфере философских потуг: быть или не быть?
Тут и думать нечего!
Я иду теперь твердым широким шагом, автомат наперевес, и черный зрачок ствола сам выбирает себе рожу, что покрасней, поувесистей.
Трататататататататататата-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааа…
Я сею пули, как сеют пшеницу, широким размашистым жестом, ряд за рядом, чтобы они нашли здесь благодатную почву, заглушив навсегда в этих рядах всходы чертополоха. И поделом вам, хари нелюдей, поделом, отморозки и …
Мне незачем объяснять, как так случилось, что они собраны здесь все вместе, в одну, так сказать, кучу и по первому моему желанию в прицеле появляется то один, то другой, то третий, и стоит мне захотеть пустить пулю в лоб какому-нибудь ублюдку, и моя прихоть тут же исполняется: бац…
Меня захватывает мысль: что если все они навсегда будут вычеркнуты из истории человечества? Оно станет счастливее? Будет ли оно снова накапливать в себе зло, и упадет ли наконец Небо на Землю! Воцарится ли торжество Справедливости?
Я не могу ответить ни на один из вопросов, но мне нравится эта идея: что если история человечества лишится всей этой трескотни, и человеку не за что будет зацепиться.
О, упыри! С каждым появлением на свет божий кого-нибудь из вашего племени, какого-нибудь горбатого душой или колченогого умом уродца человечество обретает жажду вечного недовольства собой, и тогда ему нужны киллеры.
Но помилуйте, скажут мне, но помилуйте…
И не подумаю.
- Ли, постой! Ты куда? Там нет жизни, там смерть…
- Смерть повсюду... Нужно жить, а не...
Хм! А я что делаю?!! Сказать по совести... Что есть эта самая совесть?
Кому-то может показаться, что я выпил лишнего и мозг мой опьянен жаждой лучника или рыбака. Как бы не так - я трезв как стеклышко. Я и не псих. Никто не может уличить меня в том, что у меня сдали нервы. Я просто-напросто радею за торжество справедливости. Это мои земные хлопоты. И разве я последний мужчина на земле! Одиночество? Об этом не может быть и речи! Я не то чтобы одинокий отшельник, нет, но я очень уединен.
И, знаете, мне приходится делать усилие, чтобы мысль моя не отправилась по дороге беспечных скитаний и не сорвалась в пропасть плотских желаний и вожделений.
Это - трудно.
А здесь мы в Ватикане. Понтифик еще бодр и здоров. Какая у Ли восхитительная улыбка! А какие глазищи! Пропасть!.. Глянешь - голова кругом… И уже - летишь…
Спасения - нет!..
Я себе еще тоже нравлюсь…
Что это: кто-то ломится в дверь?
Страх?
Да нет… Не-а!
Страшно было получить от деда затрещину…
Теперь страха - нет.
Закрыть глаза, открыть глаза, передернуть затвор…
- Стоп! - говорю я самому себе, - Стоп. Передышка!
Я стал разборчивее в выборе жертв и уже не палю без разбора в кого попало лишь бы утолить жажду мести, я теперь тщательно оправдываю свой выбор, разговаривая с собственной совестью, как с Вифлеемской звездой. Я, и правда, дал слово быть глухим ко всему, что может мешать мне утверждать справедливость. Пока в корзине не останется ни одного патрона. Слышите - ни одного!
Ладно. Кто следующий?
Жизнь в оцепенелом исступлении?
Нет-нет! Жить мне нравится!
Зачем же я кошусь на зашторенное окно? Чтобы снова смотреть на шафранное око воспаленного солнца, затерявшегося в мареве лесных пожаров? Вот и снова Россия в огне из-за этих вот…
И мой генерал, и головоногий моллюск, и мастодонт, и стадо властителей с Плюгавеньким во главе - все это так, лишь чердачная пыль. Дело ведь не в том, что…
Все дело во мне. Все дело, конечно, в том, что…
Вы спрашиваете меня, кто я? Ха! Камень подними - и я там, дерево разруби - я там…
Вот так! Я пришел к вам, как тать…
Не ждали?
Да, и вот еще что - запомните: в этом своем священном деле я - мастер.
- Аааааааааааааааааааааааааа! - ору я.
- Своим ором, - говорит Юля, - ты оглушаешь Вселенную.
Но я же, я же не могу не орать! Тише! Тише вы все…
Своим ором я хочу оглушить не только Твою Вселенную, но и себя. Как вы не понимаете - в моем оре - тишина мира!!!
Мне ненавистен не только мой современник, но и Одиссей, заставляющий выедать глаза Пенелопе своим ожиданием - бац! И Отелло с тисками своих черных пальцев на белой шее Дездемоны - пожалуйста: ба-бах!.. Было бы разумнее расквитаться с самим Шекспиром за все его выдумки и загадки. И Отелло, и Дездемона продержались бы какое-то время. И Ромео, и Офелия, и Джульетта, и Гамлет…
А леди Макбет, а Антоний со своей Клеопатрой?
И у них был бы шанс.
Но стоит мне закрыть глаза - и их нет, а открою - в прицеле уже другой лоб. Чей же это высоколобый череп? Сократ. Ах, Сократ!
Закрыть глаза, открыть глаза, бац, бац, бац… Не оскудел бы запас патронов, не свела бы судорога палец. И не следует торопиться, справедливость очень терпелива, она не терпит суеты.
Смахнуть со лба пот рукавом…
Я не припомню за собой такого - вкалывать до седьмого пота… Да-да, требуется увесистая лопата, чтобы сгребать в кучу весь этот урожай!
Нам так и не удалось побывать в Кумранских пещерах. Нет, сказала тогда Юлия, Иерусалим не для меня.
А вот, лежа в водах Мертвого моря, она читает своего Ронсара. Дался он ей!..
Теперь таинственный и ненавистный квадрат Малевича, задающий мне уйму вопросов, это черное окно, форточка в ночь, по сути - дыра, через которую мне предлагают рассматривать мир. Почему квадрат, а не круг? А не ромб или параллелограмм, не овал или шестипалая звезда - лапа, в которой легко уместился наш шарик земли? Почему? Почему черный, а не красный, как красное колесо, почему не синий, как губы удавленного, не желтый, как глаза палача или, скажем, не фиолетовый, как нос алкаша? Почему, почему?.. Мне бы больше подошел малиновый, как мазок зари или нежно-розовый - как шеи фламинго. Но не этот ненавистно-призрачно-черный, не коричневый, не голубой и не змеино-жабье-зеленый.
Итак - бац! И квадрату крышка, в самом сердце квадрата - дыра. С вишневую косточку, (калибр - 7,22 мм). Теперь очередь, но какая! Девять дыр вокруг главной дыры - как сияние славы, круг ровнехонек, как края дыры. Не каждый на такое способен. До квадрата такой слепой черноты труден путь, а до россыпи дыр - короток: бац!.. Экий кураж! Это просто пожар в груди!
Ах, какая прелесть - Ты в черном свитере вполоборота!
Игривая челка, прислушивающееся к моим словам и краснеющее от моих комплиментов, прелестное ушко… Ждущее моих поцелуев…
А какая кисть!
И какие пальчики - пальчики оближешь!!!
«Я целую Ваши руки, завидуя тому, кто целует всё то, чего не целую я».
О, держиморды, возьмите себе весь этот гнилой гнусный кашляющий и заикающийся мир…
Оставьте мне мою Ю!
Но куда, брат, тебя занесло? В самом деле, не пьян ли, не псих? Нет, не пьян, нет, не псих. В мире столько закрученных вывертов и гипербол, столько глупости и простоты - ум кубарем. И на все, я же знаю, не хватит патронов. Поэтому я выбираю главные мишени, превратившие гармонию в хаос. Скажем, Гамлет. Или Матисс. В чем мантисса Матисса, где кончается Джойс? И с чего начинается совесть? И другие вопросы…
Гамлет - маска или порно? Тень игры или верх тревог? Сколько этих Гамлетов бродит по свету? Жизнь - театр, и в каждом из нас сидит Гамлет. И Отелло, и Дон Жуан…
А, да что там - все просто: бац! Гамлет мертв. И никто не встает на его защиту. А этот-то кто, вон тот в точечку или в капельку? Ах, Моне или даже Мане? Нет? Сера? Ах, Сера! Или даже Сезанн! Ах, Сезанн… А мы - тюк его! Бах-бац-бам, тра-та-та, тратата… В каждую точечку, в каждую капельку - бахбацбам… Дзынннь! Просто вдрызг! Что за вкусы, что за выверты. Вы взгляните, взгляните на это - Саль-ва-тор-да-ли! Ах-да-ах! Да, Дали!.. Что за липкое тесто времени, а корабль что в сетях паутины? Гений пука и помочи мочи. У меня ни капли жалости. Есть еще патроны? А порох? А злость? Есть! Полно! Хватит, хватит, и не надо жалеть…Я-стре-ля-ю-во-все-то-что-мне-не-на-вист-но.
Как сказано - я уже пленник своей величественной страсти...
Но и раб, и раб...
Стопстопстоп, передышка, мир. Лоб мой взмок и ладони влажны… Перекур. Передышка. Пива! Нужен пива глоток. Или рюмочка коньячку? «Где же кружка?». И где же моя бутылка с вином? Наполовину пустая. Или все еще наполовину полная? Лечь на спину, ноги выбросить на растяжку, руки - в бок, веки - напрочь, запечатать, задраить, как люки в танке, темнота, ночь, тишина и покой… Ни единой мысли, ни плохой, ни хорошей, ни шевеления ни одной мозговой извилины, ни ветерка, мозговой штиль, а не шторм, мертвая тишина, мрак вселенского Абсолюта…
Ты же пьян, таки пьян!!!
Ничегошеньки! Я?! Ни-ни…
Полежать, поостыть. С десяток секунд… три, четыре… целая минута, и вдруг назойливая тревожная мысль: хватило бы только патронов! Хватит, хватит… Сэкономлю на ком-то, на толстотелом Рубенсе или на тонюсеньком жалкеньком Кафке. И на Ге, и на По, можно и на Ги де Мопассане или на Золя… На Чехове! Да! И на «Крике» Мунка! Да, на крике… И еще на Гомере, на Гомере - точно! И на…
Но не на де Саде… Не на…
А всех этих гегелей и спиноз, шопенгауэров и шпенглеров, марксов, энгельсов с их гегелями и фейербахами - всех в расход. Ведь это они все - творцы истории - сделали мир таким кривым и вонючим.
Всех - к чертям собачьим!
И вот здорово! - как только они стали моей легкой добычей, у меня пропало желание нажимать на курок. Но дело сделано, ничего уже не вернешь. Хорошо, что Леонардо удалось ускользнуть. И Цинциннату, и Цинциннату!.. Дон Кихот? Как же, как же… Ускакал! А вот Пантагрюэль… Пс… И Сенека хорррош! Ха-а-а-а-рош!..
Я понимаю: все это только пена моей ненависти к этому миру, только пыль…
Отлепилась бумажка на бутылке, я приклеиваю ее еще раз. Читаю: «Не забудь…».
Я, конечно, готов запустить ею в стену - бац!
Смахнуть слезу…
Я расстреливаю Наполеона и Гамлета, и Дон-Жуана…
Стоп, а этот-то кто? Переметчик... А, попался! Тут, тут и этот ублюдок! Что за имя такое? Надо же - Пере-Метчик! Надо же! Так выверено и точно! О, мокрица! А я уже было убоялся его потерять. Как же он выполз на свет божий? Кто, кто взял на себя труд выволочить это чудовище из логова тьмы и невежества? Какая сука? И всех этих рябомордых горилл и квадратноголовых кинг-конгов? Какая сука?..
Меня часто спрашивают, зачем я так красно и яростно называю эти черные имена. А как же! Я их не называю, видит бог - выплевываю. Я сыт этой блевотиной, сыт по горло... И должен же этот мир в конце концов выпрямиться, прозреть. А для этого он должен знать всю эту нечисть поименно... Чтобы даже их внуки и правнуки, а потом и праправнуки сочились судорожным стыдом при одном только упоминании этих существ. И не беда, что у этого Еремейчика нет и не будет собственных детей - тут уж, слава богу, природа и история отдохнут - у него не будет не только будущего, у него не будет даже спичек, чтобы разжечь под собой очищающий огнь - милостивый костер покаяния...
И еще: это то, что выпирает, и от этого не спрячешься...
Руки так и чешутся... Да что руки - зубы! Эти вандалы… Эти сатрапы…
Мне бисировал бы весь мир, если б знал, от какой мрази я его избавляю!
А вообще-то это широкая философская тема. Трудная…
Жаль, что никому нет дела до моей философии очищения и преображения: мир - вымер!
Заели комары… Жалобно-жадно атакуют, жужжа, зудят: ззззззззззз…
Бац!..
Ну, кто там еще?..
- Да ты спишь!..
Сплю?! Ах, я - спал. И все это мне только приснилось. Сказывается бессонная ночь, ведь работать надо и днем, и ночью.
Работать! Патрон в патронник…
А какие бы ты хотел, спрашиваю я себя, чтобы здесь взошли всходы? Да, какие? Если ты только и знаешь что сеять свои свинцовые пули ненависти и презрения.
Я хочу лелеять и пестовать ростки щедрости, щедрости…
Щедрости! Неужели не ясно?! Нате! Хорошего - не жалко!
Мне вдруг пришло в голову: «Не думай о выгоде и собственном интересе. Это - признаки бедности. Чистые люди делают пожертвования. Они приобретают привычку Бога».
Это - Руми…
Бедные, бедные скряги-толстосумы, когда же вы, наконец, приобретете в собственность не только реки и острова, не только дворцы и замки, не только маленькие планеты…
Но и привычки Бога!
Ведь жадный - всегда больной.
Мои пули - пилюли для Жизни…
- Юююууууууу!..- ору я, - помолчи, послушай!..
- Не ори ты, я слышу, говори…
- Ты-то можешь меня понять, ты же можешь, можешь!..
- Ты - верблюд.
- Я - верблюд!?
- Тебе никогда, слышишь, никогда не пролезть сквозь игольное ушко.
- Мне?! Не пролезть?! Да я…
- Твой мозг отягощен местью, как мешок богача золотом.
Сказано так сказано. Сказано от сердца.
- Юленька, - шепчу я, - я не верблюд. Вот послушай…
- Ты - пустыня.
Ах, эта бесконечно восхитительная, таинственная и загадочная пресловутая женская мужская логика!
Но Юля - за Руми, я знаю. И за меня!
А что мне делать вот с этой красивой страной? Глобализм! Глобализм не пройдет, решаю я, и беру на мушку Америку. «Yes it is, - думаю я, - its very well!».
А вот и Здяк! Хо! Ну и боров! Архипов бы сказал: хряк!
Крррохобор!.. Взяточник!.. Ворье!..
Академик?
Да какой там - шпана, местническая шушера!..
Бац…
O tempora, o mores! (О времена, о нравы! Лат.).
Я подслушиваю и подсматриваю, выведываю и даже вынюхиваю. Это подло, я знаю. Но я веду себя так, как подсказывает мне мой инстинкт правдолюбца.
Ах, знай я, что мне придется разруливать весь этот мерзкий мир, я бы…
Это снова стучат?
Я ищу оправдание своей странной страсти, объяснение… Я так думаю: чтобы выправить горб этого мира, нужна воля. Воля есть. Теперь нужна вера: ты и твой Бог, и твоя Вселенная - едины. Это бесспорно! Значит…
И я снова хватаю бутылку.
…значит, думаю я дальше, значит…
Я ведь не насилую себя, не принуждаю себя жать и жать на курок, целя свои пули в морду мира, я это делаю и без всякого наслаждения, подчиняясь лишь одной-единственной мысли - Вселенная справедлива. Значит я - карающая рука Бога! Бог и выбрал меня, чтобы вершить Свой Страшный, но и Безжалостно Справедливый, Свой Тонкий и Выверенный, да-да, Воистину Филигранный Страшный Суд. Над людьми. Ведь люди - это самые тонкие места Жизни! И все эти павловы и здяки, рульки и ухриенки, и уличенки, переметчики и чергинцы, штепы и шапари, и шпуи… все эти мытари и жнецы, бондари и швецы, все эти шариковы и швондеры, это шшша-акальё… эти стервятники и гиены, что так падки на падаль, эти лавочники и мясники, эти шипящие, сычащие, гавкающие и блеющие…
Все эти головоногие моллюски и пресмыкающиеся, членистоногие и…
Мокрицы и слизняки… Вся эта плесень…
Клопы!..
На вые жизни…
Птьфу!..
- Аааааааааааа…
Какая липкая мерзость…
Планарии! Во: планарии… Из жадности у них рот сросся с задницей.
Вооооооооо-ды!.. Воды!.. Хоть руки вымыть…
Господи, сколько же их развелось! Неужто и Небо уже ослепло?!!
Какая немыслимая средневековая тоска видеть эти часто икающие и срыгивающие слепо-немо-глухие сытые рожи, словно завезенные сюда с острова Пасхи! Какая каменная тоска!
Я понимаю: жизнь уйдет в песок, если я отступлюсь.
Я не хочу, не могу больше ждать нового очистительного Всемирного Потопа. Когда там эта земная ось даст еще крен? Когда там врежется в Землю какой-то там астероид или комета Галлея, или Апофис? Кто сказал, что в 1012 году? Нострадамус? Кейси? Мессинг? Или эта Глоба?..
Не-не, 1012 год не для меня.
«Остановите Землю, я сойду!»
Я бы и этот чертов коллайдер разнес вдребезги…
«Не надорвись, милый…».
Да-да, я тебя понимаю, милая Ю, нет ничего более отвратительного, чем месть. Но иногда, понимаешь, даже самое отвратительное играет неизменно очень важную роль - отражает блеск прекрасного! Так разве я не прекрасен в своем порыве очистить лик Земли от заик? От лая гиен и вони корыт…
Смотри, смотри, как сияют мои глаза, когда я своими смертоносными пулями рушу устои этого мира хапуг и ханжей, невежд и ублюдков? Разве благоговейный блеск моих ясных зеленых глаз тебя не радует? Ведь, как и любое другое, мое кровопускание - врачует! Оно - плодоносно!
Понимаешь, мы ведь не должны быть сильнее самого слабого, самого обездоленного, но мы должны быть сильнее всех этих мастодонтов и монстров, всех этих уродов и упырей!.. Должны! Мы же в неоплатном долгу перед вечностью…
- Ты и меня пристрелишь? - спрашивает Юля.
- Тебя? Как можно? Тебя - нет…
Почему наушники сняты? Мир орет точно его режут на части!.. И этот неумолкаемый стук… Я снимаю наушники, и ор мира вонзается в уши: болььььь!..
Время от времени я замираю… Fuge, late, tace, quiesce! (Беги, скройся, умолкни, успокойся! Лат.). Я заставляю себя прислушаться к себе, утихомирив бег собственной плоти. Бежать? Но куда? Куда ни глянь - везде люди… Слушай, спрашиваю я себя, неужели все это доставляет тебе удовольствие? Неужели…
Нет-нет… Какое же это удовольствие? Это бальзам на раны моей нежной души, ага… И никакое, скажу вам, не удовольствие…
Что ж тогда?
Это - оргазм, думаю я, и запрыгиваю в наушники…
Там - Бах… Вот спасение!
Понимаете, есть Бах, и есть остальные… Поэтому - Бах!..
В патроннике, я знаю, предпоследний патрон. И еще один - про запас, на тот случай если…
Никаких «если»!
Ну же!
Я жму на курок что есть силы! Но нет! Ничего! Ни высверка из ствола, ни отдачи в плечо, ни шороха, ни звука…
Неужели осечка?! Значит - промах, крах… Но вдруг - темень, ночь. Я погружен в темноту, как в преисподнюю ада. Что, что случилось?! Ни звука в ответ. Тишина. Жуть. Мне страшно шевельнуться, страшно закрыть глаза. Я сдираю с ушей наушники, но от этого в прицеле не становится светлее: там - ночь, тьма, ад кромешный. Я не могу взять в толк: я мертв, умер?..
Где-то ухает молот, визжат тормоза, и вскоре я слышу, как капает вода в ванной, затем слышу собственное дыхание… И этот неумолкаемый стук!..
Жизнь продолжается. А я сижу в темноте и не предпринимаю никаких попыток что-либо изменить. Наконец щелкает замок входной двери, а за ним выключатель. Света нет.
- Кто-нибудь в доме есть?
Юсь! Вернулась! Йусссенька… Тебя отпустили!..
- Да, - произношу я, - есть.
- Почему ты сидишь в темноте? Накурил!.. Здесь же…
- Тебя отпустили?!
- И в такой духоте? Здесь же нечем дышать!
- А, - с досадой произношу я, - опять свет отключили…
И снимаю свою натруженную ладонь с мышки компьютера, закрываю теперь без всякого страха глаза, надо же им дать передышку, и спрашиваю:
- Ты вернулась?
- А ты все стреляешь?..
- Без этого наша жизнь была бы не полной…
- Лучше бы ты… Свечу хоть зажги…
Лучше?!! Разве может быть что-нибудь лучше?
Я молчу. Я жду, когда снова дадут свет, ведь у меня еще столько патронов! И еще один, про запас…
- Я сама заплатила, - говорит Юля, - тебя не допросишься.. Окно хоть открой…
И тотчас дают свет! Ну, слава Богу!!!
- Ага, - говорю я, - спасибо.
- Пожалуйста… Ой, что это у тебя с лицом?
- А что?
- На тебе лица нет!
Я жду, когда придет время слёз. Я люблю (садюга!), когда озерца слез вызревают в её дивных глазах. И совсем неважно - это слёзы радости или грусти, восторга или печали. Её слезы - немой крик души! Непомерный ее труд. Своими слезами она дает жизни шанс на спасение.
Я жду…
И вдруг ясно ощущаю: да! Это ее запахи, именно так пахнут ее руки, ее шея, ее волосы…
- Ой, что это у тебя?
Юля тянется рукой к моему лбу, к вискам, нежно прикасается, затем смотрит на свои славные пальчики.
- Кровь?.. - она смотрит на меня с удивлением и, наконец, я вижу в уголках ее глаз бусинки слёз.
Наконец-то! Пришло, пришло-таки время слёз..
- Ах, кровь, - произношу я как можно более равнодушно, - это же… Знаешь… Это кровь Христа…
Это правда! Росинки кровавого пота на моем лице - свидетельство непосильной работы! Эти капельки, просочившиеся на кожу из-под тернового венца, священной тиары, которую я вот уже целый день и всю жизнь чувствую на своей голове, - это капельки моей нежности к миру...
У Юли больше нет слов, только слезы, которые я собираю в свои натруженные ладони. Это наша с Юлей Стена Плача.
И опять вдруг - тьма!
Тишина такая, что слышно, как тает воск свечи…
Когда в дверь снова стучат, я тянусь рукой к настоящему автомату, ощущаю его металлическую прохладу, мягко передвигаю рычажок предохранителя в нужное положение… Тссс-сс-с-с…
Где-то ухает молот, вколачивают сваи, строят дом… Вскоре принесут саженцы, разобьют цветник…
Живут люди, жить им нравится...
Живите… Не жалко…
Но бывает на тебя вдруг такое находит, вдруг такое наваливается!..
Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы…
Ты притиснут, придавлен, вколочен, вбит, вжат!..
Влип!..
И терпение лопается…
Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа……
Вот и ищешь спасения: за что зацепиться?! За спасательный круг, за соломинку…
Или за курок?
О, уроды, дайте же, дайте же мне еще хоть крупицу света!
Тьматьматьматьмать…
Вот такая игра…
Не представляю, как бы я жил без своего ноутбука.
Я бы… сдурел.
Раб…
Это признание самому себе меня убивает!
Но я, как никто, этим и жив! Жив!
Юленька, я - жив! Слышишь?!. Убить меня не под силу всем этим ублюдкам и кровососам. И ты ведь не зря когда-то сказала: что нас не убивает, то делает нас сильнее! Сильнее до судорог в горле, до слез…
Наконец, - снова свет!..
Надеюсь, мне удастся еще хоть на йоту приблизить вожделенный конец этого гнусного мира.
Значит так:
смахнуть слезу…
ощутить горящей щекой холод стали…
бережно нащупать указательным пальцем…
извив курка…
- Вот смотри, - говорю я Юле, указывая бровью на экран компьютера, - видишь?.. Читай… - и сам читаю ей:
- «ГОСПОДИ! СМЕРТИ ПРОШУ У ТЕБЯ! НЕ ОТКАЖИ, ГОСПОДИ - НЕ ДЛЯ СЕБЯ ВЕДЬ ПРОШУ…».
И все это - в самом центре Европы! В самом ее пупе!
- Для кого просишь-то? - спрашивает Юля.
Я не отвечаю - некогда!..
Так кто там следующий?..

Photo

Post has shared content
Можно травить байки, можно душу
Можно рыть могилу, а можно море слушать
Можно рушить жизнь, здесь я струшу
А можно выйти, меня вопли глушат
Photo

Post has attachment
#Явление | #рассказ    #фантастика  
 
"Явление"

     Риск существованию – это тот риск, в котором негативный исход или уничтожает возникшую на Земле разумную жизнь, или необратимо и значительно сокращает её потенциал.
Н. Бостром. «Угрозы существованию: анализ сценариев человеческого вымирания».
 
     День первый. Изначально “Явление” вызвало бурный ажиотаж. Ученые всего мира, как по команде, ринулись к столь же готовым СМИ, выдвигая одну теорию за другой. На всех информационных каналах земли, не прекращались постоянные выступления ученых и политиков. Научная и религиозная полемика. Не редко возникали споры, и даже конфликты. Одним словом мир “взорвался”. “Явление” почти никого не оставило равнодушным.
 
     День второй. Все перипетии первого дня, ни днем, ни ночью, не стихали ни на минуту, а лишь продолжали нарастать и набирать обороты. Одни и те же докладчики и оппоненты по несколько раз успевали сменить свои взгляды, как на саму суть “Явления”, так и на причины и последствия, такого величайшего открытия, для будущего всего человечества. Этот хаос, в котором вряд ли уже могли разобраться и его главные зачинщики, к полудню был готов поглотить все сферы жизни на земле. Но все изменилось кардинально, в один момент. Весь этот, выходящий из-под контроля, приступ всеобщей эйфории, прекратился в один миг.
В одно мгновение, всем одновременно, стало ясно, зачем и почему. И какое будущее, “Явление” принесет человечеству.
Одновременно каждый человек на планете, и бодрствующий и спящий, и глухой и незрячий, увидели и услышали одно и то же. Послание, понятное каждому, вне зависимости от национальности, языка и уровня интеллекта. То, что оно гласило, сложно было бы в точности облечь в слова, но этого и не требовалось, его получили все. Но если говорить точнее - это был ультиматум.
 
     День третий. На весь остаток второго дня, после объявления “Ультиматума человечеству” и предшествующей этому эйфории, мир впал в ступор. Всего 15 минут, превратили всех и каждого, в испуганных маленьких детей. Ни у кого даже мыслей не появлялось, что произошло с теми, кто в тот момент, находился за рулем автомобиля, за штурвалом самолета. Никто не переживал и даже не думал о родных, близких, любимых, детях. На фоне этого паника и страх, были бы меньшим злом. Мир людей замер.
 
     День четвертый. Всеобщий ступор, постепенно сменился сначала страхом, потом паникой, а затем злобой. Агрессия стала ответом человечества, “Явлению”. В сущности, агрессия это все, что человечество оттачивало с самого своего появления как универсальный ответ на любую ситуацию.
 
     День пятый. Катастрофы и крушения, последовавшие за “Ультиматумом” “Второго Дня”, были просто ничем, в сравнении с последствиями, ответной реакции, на попытку уничтожить физическую форму “Аватара Земной Ноосферы”. Подобно тем 15-ти минутам, передачи ультиматума, “Аватар” взял под контроль всю примитивную фауну. Что, по всей видимости, не создавало никаких сложностей, в отличие от передачи информации людям. Невообразимые стаи птиц, различных видов, собирались вместе по всему миру и, жертвуя собой, сбивали всю человеческую технику, осмелившуюся подняться в воздух. Из морских глубин, поднимались гиганты, в существование которых наука, ни то, что не верила, а даже не могла предположить. И управляемые волей “Аватар” обитатели глубин, без особых усилий топили рыбацкие лодки, круизные лайнеры танкеры и авианосцы. Насекомые, звери, пресмыкающиеся, все пыталось истребить человечество как вид.
 
     День шестой. К утру все стихло. Я больше не наблюдал ни пожарищ, ни вспышек на темной стороне. Не было ни черных стай, ни пыльных туч, ни гигантских волн. Все стихло. И я снова увидел в иллюминаторе привычный мне пейзаж. Хотя, нет, одно отличие все же было, я сразу не обратил на него внимания. После всех этих вспышек и пожарищ, масштабы которых не то, чтобы трудно, а просто страшно было представить. А не увидел я, огней городов. Вся темная сторона земли была черна как смоль.
Не зная в точности, что творилось внизу, тяжело строить догадки. Жуткая пугающая мысль, разрасталась, поглощая все сознание - “Я ЕДИНСТВЕННЫЙ КТО ОСТАЛСЯ!”.
 
     День седьмой. Я не могу понять, почему, семь дней? Зачем давать семь дней, если все закончилось на пятый? Может еще, кто то выжил, кроме меня? А может, на седьмой день умру и я! Понятный и однозначный “Ультиматум”, под воздействием горечи, обиды и страха, стал, как бы растворяться в памяти. Люди даже не попытались его выполнить. И сами обрекли себя.
Больше всего, меня пугало одиночество, но не оттого, что я остался один на станции и никто не прилетит мне на смену, а вселенское одиночество, осознание того, что я - единственный представитель того, что еще семь дней назад называлось “Человечеством”.
 
     Новый день. Я стоял у иллюминатора и потерянно созерцал вид на Землю. Седьмой день отсчитывал последние часы. Резкий, громкий хлопок ударил по слуху, привыкшему к тишине, а нос защипало от запаха озона. Обернувшись на звук, я увидел его. “Аватар” был ни на что не похож, и в тоже время, напоминал все,  что живет и жило на земле. Трехметровая, человекоподобная фигура, как будто была и растением, и животным одновременно, сложное переплетение лозы, чешуи, шерсти, древесной коры. Все это переплетение жизненных форм “Земли” странным образом сочеталось, олицетворяя торжество жизни. Завершали величественный образ “Аватара” глаза, взглянув в них, я услышал, увидел, почувствовал. Новое сообщение не было, даже отдаленно похожим на первое, это был дар. Вместе с ним я почувствовал и других. Других людей. Они были, их были десятки тысяч. Также я ощущал, связь с животными, растениями. Теперь я знал, что нас ждет, видел будущее, непохожее на привычную жизнь, до “Явления”, но прекрасное. И я знал, что это ощущение связи со всем живым, останется со мной навсегда.

     Так начался первый день “Нового мира”.

© Copyright: Дан Данкли, 2013
Свидетельство о публикации №213112401843

http://www.proza.ru/2013/11/24/1843

Post has attachment
#Мысли

Человек может быть:

#гениальным;
#изобретательным;
#находчивым.

Но, Он никогда не будет способен придумать невозможное!

© Copyright: Дан Данкли, 2013

Post has attachment
#Проклятье  | ГЛАВА 2 (Часть 1)

ГЛАВА 2

Презренны те, кто нас предать способен,
Пусть детских душ, позор сей не клеймит.
Как может жизнь дарить сосуд бездушный,
Объятым страхом, страх есть господин.
 
 
*
 
      И снова настал вечер.
      Рынок стих и больше нет необходимости терпеть запах плесени и пыли, этой мрачной и ужасной комнаты.
      Вон от сюда, прочь, куда угодно. Вот только куда?
      Парк? И снова поддаться шёпоту воспоминаний. Память, мой личный инквизитор. Как хорошо, что моя жизнь была, не так уж длинна и полна событий. А сто восемьдесят три года моего нынешнего существования были весьма однообразны. Другое дело память Вивьен, не её рассказы, а память, выпетая с её кровью, самые яркие события её жизни за тысячу пятьсот одиннадцать лет, и даже четырнадцать лет до её смерти. Последние, порою для меня становятся страшней собственных, ведь я не просто знаю, что с ней произошло, я чувствую все, все её эмоции, её радость и гордость за младшую сестру Аури…
      А я ведь даже не знаю, как звали Вивьен, на самом деле, хотя зачем мне знать имя маленькой девочки жившей тысячу пятьсот одиннадцать лет тому назад, девочки которую собственные родители отдали в жертву из-за страха, ради собственного спасения. Как ужасно помнит себя ею.
      Это был вечер, слегка ещё прохладный весенний вечер, но дрожь её была не от холода. Её избрали, она обязана, она боится, озноб, по спине неприятно истекают капли холодного пота, с трудом удаётся переставлять ноги, и хочется бежать обратно, куда угодно, но не продолжать идти вперёд. А впереди тьма, и холод скального камня, на котором играют блики от факелов стоящих сзади людей, тех, кто обрёк её на гибели, её маленькую беззащитную, ради собственного спасения, те кто теперь для неё презренны, а она будет сильной не ради них, их больше не существует, а ради Аури, маленькой беззаботной, а теперь безутешно рыдающей и зовущей её. Как же страшно, глаза пекут от слез, горло сдавливает ком ужаса. А впереди огромная пасть пещеры ночного духа.
      Если бы у меня был выбор что забыть, я бы все отдал, все бы стерпел, лишь бы забыть и не помнить ужаса маленькой девочки из прошлого. Но, увы, её память навсегда останется со мной.
      Я останусь, воспоминания эти, чужие воспоминания часто удерживают меня. И хотя со временем, я перестал так сильно ценить их жизнь, как раньше. Я не отдаюсь жажде целиком, как многие из мне подобных, но и угрызения совести за отнятые жизни меня перестали терзать с прежней силой. И я то чем являюсь, моё существование зависит от их жизнь, мне нужна их жизнь, в замен той что была отнята у меня. Они стали моей жизнью, их смерти - моя жизнь. Но не этой ночью.

© Copyright: Дан Данкли, 2013
Свидетельство о публикации №213110901662

Post has attachment
#Проклятье | ГЛАВА 2 (Часть 4) 

*
 
      Новый день... И снова, новая тоска или все также.
      Я раздавлен и слаб, силы почти покинули меня, лежу в пещере, за городом. Возвращаться в свою комнату я не стал, время платить, но с моим нынешним видом это опасно. Хозяин дома если и смолчит, то все равно вызовет доктора или еще кого, не жилая чтобы в его доме кто не буть умер, а выгляжу я и вправду скверно. Сказать что лежать на сырой земле для меня хуже чем на продавленном матрасе, нет, для меня нет никакой разницы я мертв, и при всем желании не смог бы, простудиться и умереть и комфорт никакого значения не имеет, хоть и весьма спорно что на самом деле удобно.
      После той ночи, когда я услышал странные и чем-то, знакомые шаги все и случилось, воспоминания о прошлой жизни с новой силой набросились на мой больной разум. Я две недели не выходил из своей комнаты. А когда попробовал выйти понял, что не могу питаться, и просто бродил еще три дня за городом так и нашел эту пещеру. День только начался и я боюсь что, к вечеру совсем ослабнуть и даже при всем желании не смогу кого-либо убить. Остаться в пещере не выход рано или поздно кто ни будь, забредет сюда и меня найдут и мне не нравится ни один из сценариев того что может произойти.
      Полдень, я решил потратить последний силы и закопать себя, тогда меня возможно и не найдут, если бы только пальцы выдержали, я с трудом впускают когти. Мои руки превратились в плети, если бы не полумрак пещеры и грязь на них я бы видел кости, плоти почти не осталось.
      Прошло еще несколько часов, из левой руки выпал сломавшись, последний коготь. Я бы устроил месиво из грязи и крови, но ее нет в конечностях, не знаю, сколько я еще смогу двигаться, вероятней последние капли останутся в мозге, и их хватит на тысячи лет обдумывания, воспоминаний, терзаний и просто агонии. Теперь я точно понимаю значение крови для существования мне подобных, и в этой крови нет не капли моей, она вся чужая, заимствованная из их жизней, каждому своему шагу я обязан чужой жизни, во мне нет больше моей крови, всю ее забрала Вивьен перед тем как обратить меня, а потом дала мне свою как я наивно полагал, но теперь я знаю, воскреснув, после ее укуса я пил не ее кровь, не ее жизнь. Она не дала мне ничего своего кроме памяти. Кровь а с ней и жизнь, которую я пил из ее плоти была моей...
      Кто способен отказаться от собственной жизни? Отдать жизнь, умереть, за веру, за любовь могут многие, но отдав и погибнув, ощутив и соприкоснувшись со смертью, ощутив ее неизбежность. Я не смог, никто не сможет, сейчас я понимаю, если бы это не была моя жизнь, я бы может и смог противостоять желанию, но это злая шутка того кто создал таких как мы. И он кто бы он ни был, дьявол строящий козни или бог наказывающий грешников, в любом случае заслуживает уважения за столь глубоко понимание примитивности человека.
      Если бы я мог опровергнуть это, то той капли, что оставила во мне Вивьен хватило бы лишь на минуты, и здесь вновь является предусмотрительность, зачем нужен тот, кто не подчиняется правилам.
      Скоро закат, я чувствую это, или хочу этого, уже не разобрать. Лежа в не глубокой яме, из последних сил пытаюсь себя засыпать землей. Я вспомнил, и понял разницу, когда я был жив, я мог отдохнуть, подождать минуту или больше и снова двигаться, а теперь, теперь язнаю, что каждая секунда моего существования расходует чужую кровь в моих венах, и если я попробую отдохнуть я стану только слабее. Проклятье, я больше не могу.
      Наступил вечер, солнце почти село я знаю это но не вижу. Я под землей я в земле, похоронен, так это и должно было быть но на пол века раньше точно. И сейчас почти не способный даже вздрогнуть, под полуметром грязи, земли, я ощущаю ужас, не от того что сам закапал себя, а потому что теперь когда работает только мозг, я понял что сделал.
      Вероятно что я самый глупый бессмертный не земле или самый... я не знаю как описать понимание собственного поступка, и он не сравним с моей первой глупостью. Солнце, в нем был смысл, я пытался убить себя. А сейчас я обрек себя на неизвестное количество мучений. Возможно это рефлекс к выживанию, спрятать себя от врагов... Врагов? Я уже похоже повредился сознанием! Все смешалось.
      Закапать себя, это спасение для тех, кого ищут, для тех, кого есть кому искать. Рефлекс выживания сыграл злую шутку, не связавшись с памятью. Вивьен нет, она мертва, она не придёт я освободил ее, убил. Я буду здесь вечно. И я не умру в земле я буду в ней гнить чувствуя это. И это не солнце, это не мгновения кажущиеся вечностью, это и есть вечность...

© Copyright: Дан Данкли, 2013
Свидетельство о публикации №213110901662 

Post has attachment
#Проклятье  | ГЛАВА 3  (Часть 1)

ГЛАВА 3

Прекрасен мир ее глазами,
Она безвинна как дитя.
Стремится в мир и ищет знаний,
В ней жизнь течет, а я мертва.
 
 
*
 
      - Вивьен дорогая, ты прекрасна, я так рада что ты к нам приехала, я сейчас же распоряжусь что бы тебе приготовили комнату.
      - Спасибо Виолла, ты так любезно встречаешь всех гостей приезжающих в столь поздний час?
      - Вивьен ты же знаешь что я рада тебя видеть в любое время, да и Эдвард уехал на охоту, и мне тоскливо и не спится без него.
      - Охота. Эдвард это твой новый спутник?
      - Да! Ты возможно видела его, он прелесть, я так хочу тебя с ним познакомить.
      - С радостью моя дорогая!
      - Идем скорее в дом и ты мне расскажешь где путешествовала.
      Воспоминания о Виолле наполнены странными чувствами, я не ожидал что Вивьен на них способна. Похоже что я поглощенный самим собой не видел ничего вокруг, а теперь...
      Вивьен не играла с ней в игры не лгала и не собиралась убить, она хотела заботится о ней, наверно как и обо мне.
      Что дальше, живая игрушка в руках бессмертного!

© Copyright: Дан Данкли, 2013
Свидетельство о публикации №213110901680

Post has attachment
#Проклятье  | ГЛАВА 2 (Часть 2)

*
 
      Я снова возле парка, но все иначе, он полон жизнь. Праздник. В моей жизнь, вернее существовании, их больше нет. Нет даже понимания тех чувств, что наполняют всех этих людей, собравшихся ночью, имеющихся, веселятся, радостных и грустных.
      Как всегда я незаметно для себя, ведомый какой-то силой, вновь оказался здесь. Но эта ночь не моя, она принадлежит им, мне нет здесь места. Я стою во тьме переулка у входа в боковую алею. Здесь я невидим для них, да они и не хотят меня увидеть, меня нет в их мире. Да и я за столько лет больше не чувствую желания вернуться в этот мир, мир полный жизнь, но лишённый времени, для неё.
      Разноцветные фонари стоят почти у каждого дерева, торговцы продают все, что только возможно захотеть. Как же это нелепо для меня теперь, как же однообразны стали мои потребности. Я ухожу, возвращаюсь в свою нору. Почему я не способен жить иначе, как Вивьен, она не жила я знаю это по её воспоминаниям, чувствам, но она все, почти все время пыталась. А я нет. Я не хотел так жить, быть этим, и она тоже не хотела, но пробовала, в отличие от меня я пытался все остановить, не смог, и пустился по течению, ища несуществующие оправдания собственной слабость, слабость принять свершившееся. Таков мой рок. Я обречён, нет, я сам обрекаю себя...
      Мой слух... Что-то такое знакомое, из жизни... Шаги, она... Но как... НЕТ!
      Я знаю, проверял, жила, вышла замуж, дети, внуки, старость, и смерть. Все так как и должно было быть у нас. Самообман, обман... Но такие как Я так не ошибаются. Хватит, ухожу, я сам себе палач.

© Copyright: Дан Данкли, 2013
Свидетельство о публикации №213110901662

Post has attachment
#Проклятье | ГЛАВА 2 (Часть 6)

*
 
      Не знаю какое это время, раньше я знал лишь самые тяжёлые воспоминания из ее жизни, хоть на самом деле я знал всю ее жизнь.
      И теперь в моем сознании почти нет меня, есть только она, только Вивьен, не девочка отданная в жертву, а Вивьен, та что обратила меня, та что была после обращения, это все была она и в тоже время это разные люди.
      Только что я видел как она в последний раз посмотрела на пещеру своего создателя, и прыгнула с утеса, без страха и сожаления, уверенная в себе. Прыжок, это был почти полет, время остановилось, птицы замерли, чувство свободы, сменилось восторгом полета, и оборвалось болью, страшной болью, такие как мы не чувствуем боли когда нас режут, жгут, разрывают, но я чувствовал подобное когда встретился с Солнцем. Она не летела она падала, но так долго что в ее воспоминаниях это был полет. Но все же она упала. Не хочу смотреть, оставаться в сознании после такого падения хуже смерти. Она тоже не хотела так жить. В этом вихре воспоминаний странным образом появляются ее поступки, чувства, мои чувства, ее суждения молодые на зрелые, зрелые на молодые, мои на ее, как мой мозг держится я не знаю и держится ли.

© Copyright: Дан Данкли, 2013
Свидетельство о публикации №213110901662 
Wait while more posts are being loaded