Post has attachment
Седмата ми поред книга.
Всичко, което може да има в еди стар сандък на тавана...
Със сигурност ще Ви хареса!
Б.
Photo
Photo
2016-05-29
2 Photos - View album

Post has attachment

Post has attachment

Post has attachment

Post has attachment
                                                              Мы все здесь чужие…  


    …даю                  КОРМ                для 
издателей, спонсоров, сценаристов, продюсеров... 

…всякая книга, коль скоро она не посвящена предотвращению войны, созданию лучшего общества, бессмысленна, праздна, безответственна, скучна, неуместна…
Макс Фриш

                         РОМАН-ИСПОВЕДЬ…
                  
Сюжет "Хромосомы Христа" основан на реальных событиях с привлечением элементов детектива, мистики и фантастики…
Утопия? Конечно! Но какая!!!
ГЕОРГИЙ ЧУИЧ - главный и РЕАЛЬНЫЙ герой романа, москвич,
наш соплеменник…
             


В том, что когда-нибудь мы станем жить как Христос, 
у меня нет ни малейших сомнений.

Генри Миллер



                                                    ДРУЗЬЯ!

                             ПРИГЛАШАЮ 

          К УЧАСТИЮ В СУДЬБЕ 

МОИХ КНИГ!

                                      ИЗДАЙ, ПРОСПОНСИРУЙ или КУПИ!..
                                                       ВОЗДАСТСЯ СТОРИЦЕЙ!..


                        ЧРЕЗВЫЧАЙНО ЗЛОБОДНЕВНО!!!
                             РОМАН «ДАЙТЕ МНЕ ИМЯ»

Попытайтесь представить себя в роли Иисуса Христа! Человека и Бога!
ЭТО – ЧУДОВИЩНО! Но и любопытно…
Повествование от ПЕРВОГО ЛИЦА (Я – ИИСУС!)) по мотивам Нового Завета.

 
     

                                     

                            ФРАГМЕНТ РОМАНА:


С меня сдирают одежды... Как кожу. Связывают кисти рук и привязывают к столбу так, что я стою переломанный в поясе, словно кланяясь этому столбу. Будут истязать? Потрясая розгами, кожаные тесемки которых усеяны крохотными кусочками свинца, ко мне уже спешит истязатель. Палач. Я вижу его сандалии, твердо ступающие по глади мрамора и волосатые крепкие ноги, одна за другой выхлестывающиеся из-под края хитона. Я даже слышу его шумное дыхание, дыхание человека, живущего жаждой мести. Чем я ему насолил? Он подходит вплотную и, не дожидаясь команды, дает волю своей страсти. Ощущение такое, что к спине приложили раскаленный прут.
 — Хех! — старается палач.
И снова свист бича, и еще один прут ложится на спину. Вскоре я сбиваюсь со счета, а спина горит так, словно на нее льют кипящую смолу. Кожа пылает, но палач этого не знает.
 — Хех... Хех...

И вот я на кресте. Мерзну…

******************************************************                                                            
Иногда нам кажется, что жить в этом мире невозможно.
                                                                       Но больше негде.
                                                                Джек Керуак

ЧРЕЗВЫЧАЙНО ЗЛОБОДНЕВНО!!!
РОМАН «ХРОМОСОМА ХРИСТА» В 5-ти КНИГАХ

РОМАН-ИСПОВЕДЬ!

                                                                                                     Мы все здесь чужие
                                                                                                                 Из разговора

о Великом Представителе Рода Человеческого – Жоре Чуиче!



     Замахнуться на рукотворное второе пришествие Иисуса Христа!  
                             Невероятно! И до этого уже дошло!
      Сегодня не только фантасты, но уже и ученые, и даже церковь…

                                                  ЗАЧЕМ?!
СОГЛАСИТЕСЬ – МИР ТРЕЩИТ ПО ШВАМ: РАБСТВО, БОЛЕЗНИ, ТЕРРОРИЗМ, ВОЙНЫ, НАРКОТИКИ…
                                               ДОКОЛЕ?!!!
БЕЖА-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ать!..
Но куда?!. Вокруг только люди!..
И здесь нужны гены Бога! 

Чтобы поселить Христа в каждом из нас и сделать нас братьями по крови и духу. Ведь нет на Земле ничего крепче уз кровного и духовного родства! 
Селекция совершенства – вот Путь!

                           Клонировать Иисуса Христа и… 
            Его Святыми Генами осеменить ПОРОДУ ЛЮДЕЙ на их Пути к Совершенству!

«Хромосома Христа» — современная проза с элементами детектива, мистики и НФ,  захватывающая история борьбы и завоевания мира современными открытиями в области биологии и медицины с посылом на реальное совершенствование, как отдельного человека, так и общества в целом. 
Какие перспективы открывает нам бурное развитие био- и нанотехнологий,
к каким социальным и политическим потрясениям может привести генная
инженерия и клонирование человека, в том числе клонирование Иисуса 
                                                     Христа?

И здесь нужны гены Бога! 

Научно обосновав стратегию и принципы совершенствования, Георгий Чуич  и его команда, пытаются воплотить их в жизнь, как альтернативу современному развитию общества.

                                    ОЧЕРЕДНАЯ УТОПИЯ? КОНЕЧНО!
      НО И РЕАЛЬНОСТЬ! И ФАНТАСТИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ!..

                            ФРАГМЕНТ РОМАНА:

Как-то Жора поймал меня за рукав:
— Слушай, пробил час! Мне кажется, я нашел ту точку опоры, которую так тщетно искал Архимед.
Он просто ошарашил меня своим «пробил час!». Что он имел в виду? Я не знал, чего еще ждать от него, поэтому стоял перед ним молча, ошарашенный.
— Испугался? — он дружелюбно улыбнулся, — держись, сейчас ты испугаешься еще раз.
Я завертел головой по сторонам: от него всего можно ожидать. Что теперь он надумал?
— Нам позарез нужен клон Христа!
Мы все всеми своими руками и ногами упирались: не троньте Христа! Только оставьте Его в покое! Жора решился! Я видел это по блеску его глаз. Он не остановится! Он не только еще раз напугал меня, он выбил из-под моих ног скамейку.
— Но это же… Ты понимаешь?..
Он один не поддался панике.
— Более изощренного святотатства и богохульства мир не видел!
Жора полез в свой портфель за трубкой.
— Ты думаешь?
Я не буду рассказывать, как меня вдруг всего затрясло: я не разделял его взглядов.
— Тут и думать нечего, — сказал я, — только безумец может решиться на этот беспрецедентный и смертоносный шаг.
— Вот именно! Верно! Вернее и быть не может! Без Него наша Пирамида рассыплется как карточный домик.
— Нет-нет, что ты, нет… Это же невиданное святотатство!
Я давно это знал: когда Жора охвачен страстью, его невозможно остановить. 
— Конечно! Это — определенно!..
Он стал шарить в карманах рукой в поисках зажигалки.
— Что «конечно», что «определенно»?! Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что пришел Тот час, Та минута… Другого не дано.
У него был просто нюх на своевременность.
— Какой еще час, какая минута?..
— Слушай!.. Если мы не возьмем на себя этот труд…
Он взял трубку обеими руками, словно желая разломить ее пополам, и она так и осталась нераскуренной.
— Более двух тысячелетий идея Преображения мира, которую подарил нам Иисус, была не востребована. Церковь без стыда и совести цинично эксплуатировала этот дар для укрепления собственной власти, и это продолжается по сей день. 
Я попытался было остановить его.
— Ты раскрой, — не унимался Жора, — пораскрой свои глазоньки: маммона придавила к земле людей своим непомерно тяжелым мешком. Золото, золото, золото… Потоки золота, жадность, чревоугодие… Нищета паствы и изощренная роскошь попов. Не только церковь — весь мир твой погряз в дерьме. Какой черный кавардатчище в мире! Мерой жизни стал рубль. «Дай», а не «На» — формула отношений. И все это длится тысячи лет. Весь мир стал Содомом и Гоморрой. Эти эпикурейцы с сибаритами снова насилуют мир своими сладострастными страстями. Они не слышат и слышать не хотят Христа. Его притчи и проповеди для них — вода. Они не замечают Его в упор. Они строят свое здание жизни, свой карточный домик из рублей, фунтов, долларов… На песке! Это чисто человеческая конструкция мира. Спички у тебя есть?
— Держи.
Жора чиркнул спичкой о коробок и поднес огонек к трубке.
— Да, — сказал он, наконец, прикурив, — карточный домик. Это чисто человеческая конструкция мира, — повторил он, — в ней нет ни одного гвоздя или винтика, ни одной божественной заклепки, все бумажное, склеенное соплями. 
Жора даже поморщился, чтобы выразить свое презрение к тому, как строят жизнь его соплеменники. 
— Только беспощадным огнем Иисусовых мук можно выжечь дотла эту животную нечисть. А лозунги и уговоры — это лишь сладкий дымок, пена, пыль в глаза… Верно?
Я пожал плечами, но у меня закралась едкая мысль: не собирается ли и он отомстить кому-либо каким-то особенным способом. Он уже не раз клеймил этот мир самыми суровыми словами, и всякий раз едва сдерживал себя, чтобы не броситься на меня с кулаками. Будто бы я был главной причиной всех бед человечества. 
Его нельзя обвинять в чрезмерном усердии, у него просто не было выбора: без Христа мир не выживет! И каковы бы ни были причины, побудившие его сделать этот шаг, он искренне надеялся на благополучный исход. Что это значит, он так и не объяснил.
Мы помолчали. Минуту выждав, я все-таки пытался пробиться к нему со своими опасениями.
— Но ты послушай!..
Он не слышал меня.
— Не лучше ли, — проговорил я без всякой надежды, — сесть на бережку и дождаться, когда труп этого мира проплывет мимо?
— Ага! — воскликнул Жора, — жди! От моря погоды. Этот труп еще так живуч и цепок… Твое человечество… Современный мир… А!.. В нем же нет ничего человеческого. Скотный двор и желания скотские. Ni foi, ni loi! (Ни чести, ни совести! — Фр.). Его пещерное сознание не способно… И вот еще одна жуткая правда… 
Жора посмотрел на меня, словно примеряя свое откровение к моему настроению. Затем:
— Я убью каждого, кто встанет на моем пути.
На самом же деле я понимал: это был манифест ненависти, что называется, Жорин sacra ira (святой гнев, лат.). Как бы там он не нарек свои действия. Я не сдержался:
— Ты просто хочешь выстелить обочины нашей светлой дороги трупами тех, кто не очень-то принимает нашу Пирамиду!
— Точно! 
Жора сделал выпад, как при ударе рапирой, уперев мундштук трубки мне в грудь. От неожиданности я содрогнулся и инстинктивно шагнул назад.
— Да! — воскликнул Жора, — трупами всех этих… А главное — технология достижения совершенной жизни, — продолжал он, — она уже такова, что позволяет в корне, да-да, в самом корне менять человека, вырезать из его сути животное и заменить звериное человеческим. Ген — это тот божественный болт, тот сцеп, та скрепа, которая теперь не даст рухнуть твоей Пирамиде. Мы сотворили то, что человечество не смогло сделать за миллионолетия своего существования. Миллионолетия! Перед нами — край, последний рубеж, крах всего нечеловеческого. Перед нами новая эпоха, новая эра — Че-ло-ве-чес-ка-я! Это значит, что вместе с преображением человека преобразится и сама жизнь. Одухотворение генофонда жизни воплотит многовековую мечту человечества — Небо наконец упадет на Землю…

Всем известно, чем все это кончилось – распятием самого Жоры…


Когда нам подменили Бога,
молчали небо и земля.
Молчала пыльная дорога
и вдоль дороги тополя.
Молчали люди, внемля кучке
святош, раззолочённых в прах.
Но не молчали одиночки…
Я вижу, как Лена, прикрыв глаза, внимательно слушает, кивая в такт рифме. Я продолжаю:
…колоколам, срывая бас, 
Они кричали с колоколен, 
Они летали до земли. 
Шептались люди — “болен-болен”. 
Иначе люди не могли…
И Лена, кивнув в очередной раз, теперь качает головой из стороны в сторону: не могли! 
…А Бог стоял, смотрел и плакал. 
И грел дыханьем кулаки, 
Менял коней, обличье, знаки, 
пролётку, платье, башмаки. 
Искал ни дома. Ни участья. 
Ни сытный ужин. Ни ночлег. 
Бог мерил землю нам на счастье. 
Устал. Осунулся. Поблек…


                                   АННОТАЦИЯ
           к сборнику рассказов и повестей «Любовь? Пожалуйста!».

Эта книга необычна и по замыслу, и по жанру. Автор фокусируется на психологии своих героев, поставленных перед выбором принимать верные решения в различных жизненных, часто драматических ситуациях. Менее всего автору хочется увлечь читателя в область выморочных сексуальных подробностей, ушатами льющихся сегодня как вода из лейки из теле- и киноэкранов, желтой прессы, книг популярных авторов. В большинстве рассказов речь идет о какой-либо психологической черте героя, стороне или качестве человеческой натуры, проявляющихся ярким молниеносным штрихом или резким поворотом повествования – сверкающей, пугающе-красочной зарисовкой. При этом амок повествования не изгоняет здесь романтические чувства, и переживания героев не чужды живой страсти, а подчас и острому неодолимому вожделению.
Страсти человеческие… Неповторимые и бессмертные!.. Не они ли правят миром?


         ФРАГМЕНТЫ:

рассказа «Веселые забавы»
Я беру седьмой комочек. Или восьмой. Они видят, что я беру глину, а не ловлю птиц руками. Они это видят собственными глазами. Черными, как маслины. И теперь уже не интересуются нимбом, а дрожат от восторга, когда из обыкновенной липкой вялой глины рождается маленький юркий звоночек:
— Чик-чирик...
Это "чик-чирик" их потрясает. Они стоят, мертвые, с разинутыми от удивления ртами. Такого в их жизни еще не было. 
Когда последний воробышек взмывает в небо со своим непременным "чик-чирик", они еще какое-то время, задрав головы, смотрят заворожено вверх, затем, как по команде бросаются лепить из глины своих птичек, которых тут же, что есть силы, бросают вверх. Бросают и ждут.
"Бац, бац-бац... Бульк..."
Больше ничего не слышно.

                       рассказа «Фора»

Я -  человек! Я доказываю ему это стоя, тараща на него свои умные черные глаза, под взглядом которых он немеет, замирает, а я уже делаю пассы своими крепкими, полными какой-то злой силы руками вокруг его головы, у его груди... Через минуту он как вяленая вобла. Я беру его под мышки как мешок, усаживаю в кресло и напоследок останавливаю сердце, а вдобавок и дыхание. Пусть поостынет...
И вот я стою у его гроба, никому не знакомый господин с котелком на башке...
Откуда он взялся, этот котелок, на который все только и знают, что пялиться. Дался им этот котелок! Зато никто не присматривается ко мне. Даже Оленька ко мне равнодушна. А как она убивается по мертвецу! Я просто по-черному завидую ему. Ладно, решаю я, пусть живет. Мне ведь достаточно подойти к нему, сделать два-три пасса рукой, и он откроет глаза...
Подойти?
И все будет по-прежнему...
Подойти?
А как засияют Оленькины глазки, как запылают ее щечки от счастья.
Я снимаю котелок и, переминаясь с ноги на ногу, стою в нерешительности, затем выхожу на улицу, где такое яркое веселое солнце, и вот-вот уже грянет весна, швыряю котелок куда-то в сторону и ухожу прочь.
Зачем мне этот котелок?

                          рассказа «Время слез»

Работать! Патрон в патронник…
А какие бы ты хотел, спрашиваю я себя, чтобы здесь взошли всходы? Да, какие? Если ты только и знаешь что сеять свои свинцовые пули ненависти и презрения.
Я хочу лелеять и пестовать ростки щедрости, щедрости… 
Щедрости! Неужели не ясно?! Нате! Хорошего - не жалко!
Мне вдруг пришло в голову: «Не думай о выгоде и собственном интересе. Это - признаки бедности. Чистые люди делают пожертвования. Они приобретают привычку Бога».
Это - Руми…
Бедные, бедные скряги-толстосумы, когда же вы, наконец, приобретете в собственность не только реки и острова, не только дворцы и замки, не только маленькие планеты… 
Но и привычки Бога!
Ведь жадный - всегда больной. 
Мои пули - пилюли для Жизни…

Какая немыслимая средневековая тоска видеть эти часто икающие и срыгивающие слепо-немо-глухие сытые рожи, словно завезенные сюда с острова Пасхи! Какая каменная тоска!
Я понимаю: жизнь уйдет в песок, если я отступлюсь.
Я не хочу, не могу больше ждать нового очистительного Всемирного Потопа. Когда там эта земная ось даст еще крен? Когда там врежется в Землю какой-то там астероид или комета Галлея, или Апофис? Кто сказал, что в 1012 году? Нострадамус? Кейси? Мессинг? Или эта Глоба?..
 Не-не, 1012 год не для меня.
«Остановите Землю, я сойду!» 
Я бы и этот чертов коллайдер разнес вдребезги…

Надеюсь, мне удастся еще хоть на йоту приблизить вожделенный конец этого гнусного мира.
Значит так:
смахнуть слезу…
ощутить горящей щекой холод стали…
бережно нащупать указательным пальцем… 
извив курка…
- Вот смотри, - говорю я Юле, указывая бровью на экран компьютера, - видишь?.. Читай… - и сам читаю ей: 
- «ГОСПОДИ! СМЕРТИ ПРОШУ У ТЕБЯ! НЕ ОТКАЖИ, ГОСПОДИ - НЕ ДЛЯ СЕБЯ ВЕДЬ ПРОШУ…».
И все это - в самом центре Европы! В самом ее пупе!
- Для кого просишь-то? - спрашивает Юля.
Я не отвечаю - некогда!..
Так кто там следующий?..

                           рассказа «Коллайдер»

Она привстала и вручила мне легкую пиалу. Пистолет холодно блестел в ее правой руке. Я был поражен, с каким выверенным спокойствием и умилительным прекраснодушием она все это мне говорит. 
- Вот - я сама приготовила.
На секунду умолкла, затем:
- Ты мне будешь только мешать.
Она улыбнулась. Такого отчаянно равнодушного тона я никогда прежде не слышал.
- Так что - пей…У нас с тобой просто нет выхода - пей… Не заставляй меня давать волю твоей крови. Ты умрешь, как Сократ. И точно так же, как моя великая бабка… От цикуты или от укуса змеи - большой разницы нет: яд есть яд. Все великие так умирали. Цезаря, правда, зарезали, а Иисуса - распяли… Но не буду же я тебя…
Умри великим, мой милый… Не пачкать же мне стены и простыни твоей кровью… Ты одно должен понять: я должна…
Я - должна…
О, Господи! Я было так ей поверил, распахнул перед ней свою кроткую жизнь и душу… Я принес себя ей на открытой ладони, как на алтарь Бога, принес все свои ценности и достоинства, все свое настоящее и будущее - на, бери! Хорошего ведь не жалко!
Вдруг - такое холодное равнодушие… Равнодушие? Просто смешно!
О, эта неутолимая боль!
- Пат, - сказал я.
- Что, милый?
Мне никогда не было так больно!
- Да нет, - сказал я, - ты тут ни при чем.
Выхода, я понимал, и в самом деле не было, но это был уже не пат - мат! А что я ей мог предложить? Ничего. Ведь нет в мире силы, способной одолеть силу крови! Я был прикован, прижат, приколот к сукну, как какой-то жучок. Единственное, что мне оставалось, чтобы достойно уйти из жизни - не пролить ни единой капли из ее щедро преподнесенной мне чаши. Это уж я постараюсь! И теперь с каким жадным удовольствием и удовлетворением я выпью всю эту свою цикуту! Ведь это - освобождение!
- Ладно, пока, - сказал я, улыбнувшись, - спасибо тебе и за это…
Я посмотрел ей в глаза, но не нашел в них ни тепла, ни участия. 
И опрокинул в себя все терпкое содержимое своей горькой чаши.
Великим - великая смерть!



                                          ЭТИ КНИГИ МОЖНО 
                                           ПРИОБРЕСТИ:
 
 - В МАГАЗИНЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА BOOKVIKA.RU
    (МОСКВА, тел. 8 (499) 647-56-72) - в magazin@planeta-knig.ru
- http://planeta-knig.ru/shop/779/desc/ljubov-pozhalujsta -http://ok.ru/group/53004726042866 
- http://vk.com/club66459165

                                          АВТОР – ВЛАДИМИР КОЛОТЕНКО.

А ЕСЛИ НЕ ТЕРПИТСЯ БЛЕСНУТЬ БЕСШАБАШНОЙ ЩЕДРОСТЬЮ – «Хромосомы Христа» ради – НЕ ПОЛЕНИСЬ! - кинь копеечку…

 СЮДА:

Реквизиты для получения средств в 
российских рублях (RUВ):
BENEFICIARY: Kolotenko Vladimir Pavlovich

IBAN: UA433052990005168742065334595

ACCOUNT: 5168742065334595


БАНК ПОЛУЧАТЕЛЯ: ПАО КБ «ПРИВАТБАНК»
ДНЕПРОПЕТРОВСК, УКРАИНА
СЧЕТ БАНКА ПОЛУЧАТЕЛЯ В БАНКЕ-КОРРЕСПОНДЕНТЕ: 30111810500000000388
БАНК-КОРЕСПОНДЕНТ: ЗАО АКБ «НОВИКОМБАНК»
МОСКВА, РОССИЯ
SWIFT-КОД БАНКА-КОРРЕСПОНДЕНТА:
БИК БАНКА-КОРРЕСПОНДЕНТА:
ИНН:
КПП:
ОКПО:
ОКАТО: CNOVRUMMXXX
044583162
7706196340
775001001
17541272
45286596000
КОРРЕСПОНДЕНТСКИЙ СЧЕТ БАНКА-КОРРЕСПОНДЕНТА
В ОТДЕЛЕНИИ 1 ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ 
ЦЕНТРАЛЬНОГО БАНКА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПО
ЦЕНТРАЛЬНОМУ ФЕДЕРАЛЬНОМУ ОКРУГУ Г.МОСКВА
(ОТДЕЛЕНИЕ 1 МОСКВА) 30101810000000000162

Реквизиты для получения SWIFT-переводов в
долларах США:

BENEFICIARY: Kolotenko Vladimir Pavlovich 

IBAN: UA273052990005168742061727453

ACCOUNT: 5168742061727453

     BANK OF BENEFICIARY:
     Банк получателя       PRIVATBANK,
     SWIFT CODE: PBANUA2X
     INTERMEDIARY  BANK
     Банк-корреспондент     JP MORGAN CHASE BANK
     SWIFT CODE: CHASUS33                     
     CORRESPONDENT ACCOUNT:
     Счет Банка получателя в Банке-корреспонденте             0011000080

Реквизиты для получения SWIFT-переводов в 
ЕВРО:
BENEFICIARY: Kolotenko Vladimir Pavlovich

IBAN: UA943052990004731217105870974

ACCOUNT: 5168742061727453


  BANK OF BENEFICIARY:  
  Банк получателя    PRIVATBANK,  
  SWIFT CODE: PBANUA2X  
  INTERMEDIARY  BANK  
  Банк-корреспондент    Commerzbank AG Frankfurt am Main Germany  
  SWIFT CODE: COBADEFF  
  CORRESPONDENT ACCOUNT:  
  Счет Банка получателя в Банке-корреспонденте    acc № 400 8867004 01  



                                      ИЗДАЙ, ПРОСПОНСИРУЙ или КУПИ!..
                                                       ВОЗДАСТСЯ СТОРИЦЕЙ!..

         


УКРАИНА
vkolotenko@yandex.ru 

ДАЮ… 
НО ВОЗЬМИТЕ!
Photo
Photo
2015-04-02
2 Photos - View album

Post has attachment
                               ФРАГМЕНТ РОМАНА 
         «ХРОМОСОМА ХРИСТА ИЛИ ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ»

— Покажи, — сказал Жора, — как только мы вошли в лабораторию.
Я открыл дверцу термостата.
— Вот.
Стройные ряды флакончиков из-под пенициллина, наполовину наполненные розовой питательной средой, были выстроены в беленьких блестящих эмалированных лотках. В них жили и прекрасно здравствовали клетки тех, у кого мне удалось их раздобыть — под разными предлогами и с помощью всяких уловок. Они были похожи на фаланги римских воинов, готовых по приказу Цезаря ринуться в бой за взятие неприятельской крепости. Они были готовы ринуться в жизнь. Они жаждали славы, хлеба и зрелищ. И возможно крови. Они поразили Жору. У него были такие глаза, как в тот день, когда он впервые увидел нашего Гуинплена.
— Гуинплена?
— Ну да, тот первый наш клон, который Аза нам выносила еще там…
— Да, да, помню-помню… Интересно! Этот ваш Гуинплен вас разыскал? Где он теперь?
— Он нашел нас… да… Это новый роман… Так вот у Жоры, когда он увидел эти флакончики, были глаза бедуина, впервые увидевшего Ниагарский водопад — столько воды!.. Просто выпадающие из орбит глаза! Только синие. Синие-синие! Суперультрамариновые!.. 
— Модильяни, — уточняет Лена, — это Модильяни рисовал глаза, запоминающейся бирюзой. А Матисс смешивал краски в такие полутона, которые не всякий мог повторить.
— Как розы у Гогена, которые он так и не успел написать.
— Гоген никогда не рисовал синих роз, — говорит Лена.
— Я же сказал: не успел… 
Жора тут же ткнул пальцем в первый попавшийся флакон:
— Это — я?
— Нет, — сказал я, — это Вит.
— А это — я? А где ты? А кто это? А это?..
Он поочередно тыкал своим толстым указательным пальцем с обкусанным ногтем в каждый флакон и даже не смотрел в мою сторону. Я чувствовал себя провинившимся учеником и молчал как сломанный карандаш. Когда у него кончились вопросы, он закрыл дверцу термостата, взял меня двумя пальцами за локоть и, открыто заглянув в глаза, произнес:
— Я всегда знал, что ты вкрадчивый отшельник, затаенный монах, этакий копуха, способный в куче говна отыскать крохотную золотую крупицу истины, но всегда был уверен, что тот самый драгоценный навозный гран, за которым гоняются тысячи умников от науки, тебе никогда не поднять.
Он замолчал, по-прежнему выжидающе глядя на меня, выжигая мне глаза своей небесной синью. Я пожал плечами, мол, мне нечего тебе ответить.
— Жизнь, — он продолжал философствовать после небольшой паузы, — это нечто непостижимое. Птичка, которую никому еще не удавалось ухватить за ее павлиний цветастый хвост. Тебе удалось уцепиться за него обеими руками.
— Нам, — попытался уточнить я.
Он пропустил мою поправку мимо ушей и продолжал смотреть на меня стеклянной синевой, взглядом, которым можно было бы проколоть китайскую стену или заморозить мамонта. Я не знал, зачем ему для определения жизни понадобился пышный павлиний хвост, но он явно был недоволен случившимся, и это недовольство рвалось из него, как густой белый пар из пузатого чайника. Он не упрекал меня, нет. За что, собственно? Я терялся в догадках. Может быть, зависть? Я никогда не замечал за ним этого. Он, я знал, завидовал только птицам, и никогда кому бы то ни было из людей. Он жалел человека, кем бы тот ни был — карликом или банкиром, Шварценеггером или Майклом Джексоном.
— Нам, — повторил я, пытаясь еще раз растопить лед его недовольства.
Жора усмехнулся и разочарованно отвел взгляд в сторону.
— Ты ничего не понял, — сказал он.
Но теперь я прекрасно понимал, что его гложет: первый — это всегда только один. Двое не могут быть первыми, Боливару, как известно, не вывезти двоих. Кто-то из двоих первых всегда второй, и вторым среди нас он признал себя. Это не было сказано прямым текстом — отсюда философский тон его речи — но этим признанием было пропитано все его существо. И это, конечно, задело его за живое. Он никогда не был вторым, он был королем, и его окружение прекрасно играло роль этого короля. Я всегда был его окружением. Он всегда был первым! 
Он до боли сдавил мою руку, не мигая и долго глядя мне в глаза и как бы говоря: «Ты же знаешь, я — сильный!». И мне ничего не оставалось, как только признать: я всегда буду его окружением.
— Скажи честно, — сказал он, отпустив мою руку, — вы и вправду уже кого-то клонировали?
И я вдруг стал сомневаться: может быть не было никакой Азы, никакого Гуинплена? Может быть…
— Трудно быть честным? — спросил Жора. — Я тебя понимаю.
— Но я же… Но мы…
— Молчи!..
Радужные перспективы, которые рисовало Жорино воображение, не могли не отразиться на его поведении. Конечно же, он был вне себя от радости. Или от гнева! Он старался взять себя в руки, но ему это плохо удавалось. Мне было непривычно и грустно видеть его таким озабоченным, а промахи, которые он время от времени себе позволял, удивляли меня и повергали в уныние. Да ты, дружок, нервничаешь! Отчего? Вслух я этих вопросов не произнес, и, признаюсь, был сам посрамлен тем, что только так подумал. Мне было жалко Жору? Нет. Конечно, нет. Я просто испытывал чувство стыда и какой-то неясной и тупой вины перед ним. Но за что, собственно? 
Эти клетки были подобны досье на каждого их представителя. В них в живой микроскопической форме была собрана информация о прошлом, настоящем и будущем каждого, кто попал в наши сети. Гестапо? КГБ? Вот о чем, вероятно, подумал Жора, когда спросил:
— Ты на каждого завел папочку?
Я улыбнулся и пожал плечами:
— Зачем? Это скучно.
— Это не скучно, это…
Он не продолжил мысль.
А я представил себе, как Жора представлял себе мои усилия и уловки по добыванию его собственных клеток или Ирузяна, или Аленкова, того же Васи Сарбаша. Да, как? Очень просто! У кого-то с пиджака незаметно снял выпавший волос, с кем-то поздоровался за руку с кусочком скотча или лейкопластыря, прикрепленным к собственной ладони (извини, пожалуйста!), незаметно взял из пепельницы окурок чьей-то сигареты… Да мало ли как! Как будто все дело в этом. Дело в другом. Эти досье и в самом деле могут быть вскрыты и использованы по моему усмотрению. Это Жора прекрасно понимал. Шантаж! Я совершенно случайно пришел к этой мысли, и тут же постарался от нее избавиться, но это было не так-то просто. Я подумал о том, что и Жора мог так подумать, и снова молча извинился перед ним.
— Так где же все-таки я?
Я ткнул в первого воина второй фаланги.
— Ровно?
Я кивнул.
— Ты уверен?
Я не был уверен.
— Но нас же легко перепутать. Стоит только переставить лотки...
Я объяснил, сказав, что это исключено. Его, мол, Жору, перепутать ни с кем невозможно. Я понимаю всю ответственность перед всеми и каждым и принял жесткие меры, чтобы этого не произошло. 
— А эти, кто они? — Жора кивнул на своих соседей по фаланге.
Я ответил, и Жора был разочарован своим соседством.
— Я бы в жизни с Аленковым никогда не ужился.
— Живи, где хочешь — хоть на вершине пирамиды, хоть в яме. Выбери себе логово сам.
Жора усмехнулся.
— Твоя щедрость восхитительна, но она, знаешь, покоится на цепях с тысячью капканов. Ну да ладно. А все эти, — он обвел взглядом остальные лотки, — кто они? Господи, да их же тут тьма тьмущая. Когда ты успел их надергать?
Мы теперь сидели в креслах, я горделиво и с известной долей фантазии рассказывал об обитателях нашего клеточного мира, живущего в камере термостата, как в тюрьме. Я баял историю за историей и снова переживал смешные и казусные подробности отдельных случаев добывания материала. Жора сперва внимательно слушал, кивая головой, иногда просто хохотал, когда речь заходила о курьезных моментах.
— И ты... и ты для этого пригласил ее в оперу.
— Ну да!
— Как же ты, бедняга, все это пережил, ты же арий терпеть не можешь?
— Теперь я от них без ума…
Мы сидели и задорно смеялись. 
Нужно заметить, что не все было так легко и просто, как я пытался демонстрировать Жоре свои достижения. Скажем, клетки Аленкова мне удалось оживить только с третьей попытки. Они не хотели жить и долго бастовали, пока я не добавил в питательную среду наносомки с генами интриганства. А с клетками Магомаева мне пришлось повозиться недели две. Оказалось, они без вытяжки из азербайджанской крови отказывались делиться. Ну и другие истории...
— А Пугачева, представь себе, согласилась с первой попытки…
— Согласилась на что?
— Быть всегда молодой!
— Господи, — сказал Жора, — она-то зачем нам?
Наконец-то он произнес это долгожданное «нам»! Я знал, что не сегодня так завтра мы снова будем вместе. Так и случилось.
— Значит, здесь и Брежнев, и Ленин, и Сталин, и, похоже, вся Кремлевская стена? — спросил он.
— Еще не вся, — сказал я, — но уже многие…
— А есть фараоны? Тутанхамон, Рамзес, Нефертити?..
— Пока нет, — признался я.
— Все равно. Тебя пора убивать, — сказал он и расхохотался. — А Семирамида есть?
— Кто-кто?
— Хм… Семирамида, вот кто! Тебя-таки пора убивать.
У него оказался пророческий дар, но я даже не подозревал этого. Я всегда это знал. Но в тот вечер принял его высказывание за неудачную шутку и тоже расхохотался. Жора еще ни разу не задавал мне подряд такое множество вопросов.
— Хочешь умереть молодым?..
У меня и в мыслях не было умирать. 
— Все будет так плохо? — спросил я.
Жора только хмыкнул.
— Не уверен, что с этим можно жить долго. Хотя, ты же знаешь, «От смерти уйти нетрудно…», — процитировал он Сократа.
— Знаю-знаю…
Мне казалось, что он, как Нострадамус, заглядывая в будущее, провозглашает свои катрены. Мы сидели уже часов пять подряд, у меня раскалывалась голова, хотелось чего-то выпить и съесть.
— Ты не ответил, — сказал он, глянув на часы.
— Что? — задал я дурацкий вопрос. — Ах, умереть… Хочу ли я умереть?
— Все хотят, — сказал Жора, — рано или поздно…
Он вонзился взглядом в мои зрачки.
— Се-ми-ра-ми-да, — он разрезал имя царицы по слогам движением своей крепкой ладони и повторил еще раз: — Семирамида есть?
— Пока нет.
Жора покачал головой из стороны в сторону.
— Не, — сказал он, — не там ты копаешь… «Я шумерскую клинопись писем отдам реке…».
— Я не понял, — сказал я, — каких писем, какую клинопись?..
Жора снисходительно улыбнулся, прижмурив  как кот свои синие глаза. И ни слова не произнеся, стал искать свою трубку. Нашел. Затем взял кисет, набил трубку табаком… Мне оставалось только следить за ловкостью его толстых пальцев. Наконец, прикурил (ф-па… ф-па…) и развалился в кресле. Я молча наблюдал. Чтобы что-то сказать, я произнес:
— Слушай, ты случайно не видел мой томик стихов? Ну, тот что…
Жора помотал головой из стороны в сторону, мол, не-а, не видел… 
Я уже третий день искал этот томик, стихи этой самой Тины Ш., но все безрезультатно. Убей, не помню, куда я его заныкал. Жора курил, думая о чем-то своем. Говорить, казалось, уже не о чем, мы встали, вдруг Жора подошел ко мне вплотную: 
— А где ты? 
Это был последний вопрос. Жора еще раз пристально уставился на меня.
Моих клеток в термостате не было, хотя я, секунду помешкав, и указал на какой-то флакон. Жора тотчас заметил мою растерянность. Вдруг все резко изменилось: ни слова не сказав на прощанье, не подав мне руки и даже не посмотрев в мою сторону, он ушел в ночь. Говорят, так поступают только англичане, но Жора ничем не напоминал скупого холодного альбионца, он был до мозга костей славянин и крепко держался родной крови. Было за полночь. Мы напились так, что с трудом могли «вязать лыко». Мне отказывали ноги, а Жора уморил меня дурацкими шутками, какими-то фразами, которым сам и подхихикивал: 
Photo

Post has attachment

ЗДЕСЬ НАЧАЛО…

ВЛАДИМИР КОЛОТЕНКО
ХРОМОСОМА ХРИСТА ИЛИ ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ
Роман 

В том, что когда-нибудь мы станем жить как Христос, 
у меня нет ни малейших сомнений
Генри Миллер


СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ГЕОРГИЯ ЧУИЧА

Се творю все новое.
Откровение 21,5
Все мерзостно, что вижу я вокруг…
Вильям Шекспир
Мы уже не животные, но, несомненно, еще не люди.
Генри Миллер
Плоха та книга, за которую могут не убить.
Из разговора

THE NAMES HAVE BEEN CHANGED TO PROTECT THE GUILTY.
(Все имена и названия изменены, чтобы укрыть виновных — англ.)

Стихи Тинн.



КНИГА ПЕРВАЯ. ПРИКОВАННЫЕ К ТЕНИ
То, что содержат и предлагают эти страницы, 
есть практическая позиция или точнее, 
воспитание зрения. Не будем спорить, хорошо?
Лучше встаньте рядом со мной и смотрите.
Тейяр де Шарден
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 
                                                                                                  Мы все здесь чужие
                                                                                                               Из разговора
РАДОСТИ МУК
ГЛАВА 1
— Пуля, — рассказываю я, — прошла через мягкие ткани…
Если бы мы могли знать тогда, если бы могли только предположить, как все обернется… Но как в любом большом деле жертвы неизбежны. Нам тоже не удалось их избежать… Мы так и умерли, не успев…
Я — единственный, кто, судя по всему, уцелел в этой жуткой схватке за совершенство, и единственный, кто знает код кейса, где хранится вся информация о нашей Пирамиде. Вот поэтому-то за мной и ведется такая охота: прессинг по всему полю. Я им нужен живым, это ясно... Меня радует и то, что они так и не смогли победить наш код. Еще бы! Это же не какой-то там „Код да Винчи”!
И не смогут!
Пуля прошла через мягкие ткани левой голени, поэтому я отжимаю педаль сцепления пяткой. Попытка шевельнуть пальцами или согнуть ногу в голеностопе вызывает жуткую боль. Зато правой я могу давить на акселератор автомобиля до самого коврика.
Они стреляют по колесам: убивать меня нельзя — это ясно, ясно! Им нужна моя голова в полном сознании, только голова, поэтому они и стреляют по колесам.
А что, вдруг думаю я, что если бы Тина…
А вот и еще одна очередь. Пули, бешено шипя, дырявят обшивку, дыры насвистывают на ветру, как флейта, в салоне пахнет паленым, но не бензином, не машинным маслом — значит, можно еще вырваться из этого пекла.
Тина! Придет же такое в голову! Помню, мы с ней…
Я называю ее Ти!..
Мне бы только пересечь черту города, а там, среди узких улочек, насыпанных вдоль и поперек, я легко оставлю их с носом. В этом небольшом южном городе я с закрытыми глазами найду себе убежище, ибо за годы отшельничества изучил все его уголки. Я знаю каждый выступ на этом асфальте, каждую выемку. Слева — высокая каменная стена, справа — пустырь... Ты — как на ладони!.. Этот крохотный остров любви и меда не очень-то гостеприимен, хотя здесь и более трехсот церквей.
Да нет… нет, Тина бы… Мысль о Тине приходит как спасение!
— Тииии… — вдруг ору я и что есть силы жму на педаль! Словно она может меня услышать.
Свежая очередь оставляет косую строчку дырочек на ветровом стекле, справа от меня, вплетая новые звуки в мелодию флейты. Опять промазали! «По колесам, бейте только по колесам!» — мысленно наставляю я своих преследователей. Ведь так, чего доброго, можно и в голову угодить. Что тогда? Что вы будете потом делать с моей напрочь простреленной головой?
В боковом зеркале я вижу черный мордастый джип с огненными выблесками автоматных очередей. Они бьют не наугад, а тщательно прицеливаясь, поэтому мне нечего опасаться. Но вот, оказывается, бывают и промахи...
Неужто услыхала? Мистика какая-то!
Счастье и в том, что автобан почти пуст, я легко обхожу попутные машины, а редкие встречные, зачуяв витающую вокруг меня опасность, тут же уходят на обочину, уступая левую полосу, словно кланяясь: вы спешите? — пожалуйста.
Вот и мост. Лента речечки (или канала?) залита пожаром вечернего солнца. Я успеваю заметить и вызолоченные купола церквушки, что на том берегу, и красные огоньки телевышки, а в зеркальце заднего вида — обвисшие щеки джипа. На полной скорости я кручу рулевое колесо вправо, так что зад моей бээмвэшки залетает на тротуар. Теперь — побольше газу, а сию минуту — налево и снова направо, без тормозов, конечно, сбавив газ, конечно. Свет пока не нужен, фары можно не включать. А что сзади? Пустота. Еще два-три поворота, две-три арки и, сквозь густой кустарник, — в чащобу сквера. Теперь — только «стоп!»... И снова боль в голени дает о себе знать. Зато как тихо! Тихо так, что слышно, как сочится из раны кровь. 
Бубенчики. Я готов был поклясться, что услышал звон тинкиных бубенчиков. Её привычка носить бубенцы на щиколотках...
Пальцами правой руки я зачем-то дотягиваюсь до пулевых пробоин на ветровом стекле с причудливым ореолом радиальных трещинок, затем откидываю спинку сидения и несколько секунд лежу без движения, с закрытыми глазами, в полной уверенности, что ушел от погони. Потом тянусь рукой за аптечкой, чтобы перебинтовать ногу. Врач, я за медицинской помощью не обращаюсь, самостоятельно обрабатываю рану, бинтую ногу, не снимая брюк, не обращая внимания на часы, которые показывают уже 23:32. Это значит, что и сегодня на последний паром я опоздал. Только одному Богу известно, что будет завтра...
Слава Богу, что жив сегодня, думаю я и снова ору:
— Аааааааа… Калакольчики вы мои бубеннн-чики-чики-и-и-и!.. Иииххх…
Затем дотягиваюсь рукой до бутылки «Nexus», медленно откупориваю ее и, приложившись к горлышку, пью, не отрываясь, пока она не пустеет наполовину. Теперь финики... 
И еще два-три глотка из бутылки...
Ти, спасибо тебе, славная моя! Одна мысль о тебе помогла мне избежать, я уверен, неминуемой смерти. В чем же все-таки твоя сила? Сколько лет я пытаюсь разгадать тебя… Сим-сим… Ну, да ладно…Успеется… 
А теперь можно и поспать... Полчаса, не больше. Чтобы прийти в себя. 
Потом я никому об этой истории не рассказываю, лишь иногда, отвечая на вопросы о шраме на левой голени, говорю:
— А, так… ерунда… Мир хотел ухватить меня за лодыжку.
Лене же решаюсь рассказать. Почему только ей, Лене? Так бывает: глянешь в глаза и знаешь — это она, ей можно. 
И это не объясняется — это Она!
Здесь, в Турее, в двух часах езды от Питера, среди корабельных сосен и с аистами за окном на цветочной поляне, особенно хочется рассказывать ей, как я жил все эти трудные годы. Вспоминаются такие подробности, от которых мороз по коже... От смерти уйти нетрудно…
Я тогда едва не погиб.
На щиколотках или на лодыжках? А, не все ли равно!
— Это было на Мальте, — говорю я, — была ранняя осень, жара стояла адская, как обычно, я уже выехал из предместья Валетты… Горнакова, ты слушаешь меня?
— Да-да, говори, говори, — говорит Лена, — я слушаю... Думаешь, Тина услышала тебя?
— Уверен!..
А сам думаю: в чем уверен?
Вдруг ни с того ни с сего цитирую: 
Вот и кончилось детство как перила у лестницы — вдруг.
Домотканая радуга на сатиновом небе приколота.
Обещаю остаться с тобою, мой ласковый друг,
И в тебя проникаю лучом, полным солнца и золота.
Проникай же, проникай своим колючим лучиком, полным солнца и золота, думаю я, освещай, наполняй, натаптывай меня своим золотом-золотом, россыпями своих золотых умопомрачений…
Прошу я…
И снова прикладываюсь к бутылке.
Жёсткий ритм моих строк разрывает твой замкнутый круг.
Прорываюсь к тебе, отнимая тебя у агоний.
Ты сейчас от меня на дистанции вскинутых рук.
Протяни два крыла. Или две отогретых ладони… 
— Что ты там бубнишь? — спрашивает Лена.
— Ты сейчас от меня на дистанции вскинутых рук…
— Ты опять за свое, — говорит Лена, — да ты, дружок, бредишь…
А Тина-таки расслышала меня, расслышала… Не то бы…
Вот! Вот же в чем мое спасение! Ти, славная ты моя, я же могу дотянуться до тебя рукой!
Дотянуться бы, закрыв глаза, думаю я. Но сперва — выжить!
А детство… Детство, видит Бог, для меня да-а-а-вно уже кончилось…
— Я в порядке…
Ах, эти славные сладкие щиколотки и лодыжки… Ах, эти бубенцы-бубенчики! 
Спасибо вам!

ГЛАВА 2
Что бы там ни говорили самые сильные мира сего, будь то царь Соломон или Александр Македонский, или Крез, или Красс, или вождь племени майя (как там его?), султан Брунея, Билл Гейтс, Карлос Слим Хел или даже Уоррен Баффетт… Или, собственно, все они вместе взятые… Как бы ни упивались они достигнутой славой и мощью, всесилием и всемогуществом, я уверен, что каждый из них, лежа на замаранных простынях смертного одра, отдал бы без раздумий и сожалений и богатства и состояния, нажитые тяжелым и кропотливым трудом, не задумываясь отдал бы за еще один день своей жизни… За час! За еще одну минуту…
Не задумываясь! 
Я уверен! 
Я бы многое дал, чтобы расслышать едва уловимую мольбу, исходящую с их пересохших и едва шевелящихся губ, подернутых тленом вечности, увидеть их стекленеющие глаза с проблесками предсмертной надежды. О чем был бы этот стон, этот блеск? О мгновениях жизни…
Я уверен!
Не зря ведь люди извечно — так старательно и надрывно! — заняты поисками этого чертова эликсира бессмертия. Нет в мире силы, способной утолить жажду жизни… Вот и мы сломя голову бросились в этот омут, в постижение идеи вечной жизни, чтобы оттолкнуться от обретенного понимания и начать свой поиск. И что же? Понадобилось довольно много времени, чтобы осознать тщетность любых попыток и даже, словно в насмешку, прийти к обратному выводу — доказать, что обрести совершенство невозможно. Как невозможно достичь абсолютного нуля. Итог этот не просто важен, а принципиально важен, и теперь у меня нет права на молчание. Я рассказываю о том, что не может не волновать, что не должно остаться втуне, что изменит целостный подход человечества к своей жизни и надеждам. Отчего же мне — пусть с содроганием, ибо придется еще раз пережить все пройденные круги ада, — не поведать и тебе эту историю?
— Слушай, Рест — это что за имя? — спрашивает Лена, внимательно вникавшая в мой отрешенный лепет, вслушивающаяся в мой тон, словно она пила мой голос.
Да, я прав, что рассказываю. 
 — Мне однажды сказали: «Теперь ты мой крест! Теперь это имя твое», — продолжаю я. — «Крест?». «Ага — Крест. Хочешь коротко — пусть будет Рест, хочешь мягко и ласково — Рестик…», — я хмыкнул: — «Ладно, Рест так Рест. Рестик — даже мило. Хотя, знаешь…». «А мне нравится: Рест! Как удар хлыста!». «Ладно…».
— А потом?
— И потом…
— Может быть, все-таки Орест? А по паспорту? — спрашивает Елена.
Она, я вижу, не совсем принимает этого моего Ореста и Реста, и даже Рестика. Мне, собственно, все равно. Юля тоже поначалу кривилась. А вот Ане имя нравилось. Она даже… А Тинка — та хохотала, выкрикивая рифмы: 
Орест… рестик…рест…
Ох, тяжел твой крест…
— Хочешь — Орест. Так, я помню, звали одного динозавра, — смеюсь я.
— А по паспорту? — настаивает Лена.
— Назови хоть горшком!..
Вот тогда-то Тина и выхохотала мою судьбу— крест оказался не из легких… Ее слова часто… Кто-то посвятил ей стихи:
Тинн… Капля упала вверх, ударившись в небоскат.
Тинн… — песня о нас о всех, плевать, что наговорят.
Ты — рыжее пламя гроз, отправленный вдаль конверт.
Слово на перенос — и тьму побеждает свет…
Тинн — слава колоколам, бронзовым песням их.
Тинн — это приносит нам обветренный морем стих…
И голос твой, летний дождь, — смоет всю пыль с души.
Мне — чуять руками дрожь. Прямо хоть не дыши.
Гром — голос твоей струны, молнии — просто речь.
Мысли твои вольны в душу незримо течь…
В эти мгновенья ты — выше других господ…
Тинн… Суть твоей высоты ударилась в небосвод…
Очень про нее все, про Тину… 
— Как тебе? 
Лена только улыбается. 
Вот так — тинн… тинн… — по росинке, по капельке она меня и завоевала. Она просто стала моим камертоном: без нее — ни шагу! Карманный Нострадамус на каждый день! Мне не всегда удавалось разгадать ее катрены, но если мозг мой протискивался в их содержание, я просто млел от счастья: надо же! Осилил! И тотчас приходило правильное решение!
— Надо же! — восклицает Лена.
— Да-да, так и было! А настоящее мое имя… сама знаешь! Каждому ясно, что оно означает.
Итак, я рассказываю…
— Все началось, — говорю я, — с какого-то там энтероцита — крохотной клетки какой-то там кишки какого-то там безмозглого головастика… Он даже не успел превратиться в лягушку! Правда, потом из этой самой клеточки и родился крохотный трепетный лягушонок, который прожил всего-ничего… Тем не менее, мы за него ухватились. Как за хвост настоящей Жар-птицы! Мы будто тогда уже были уверены, что этот чертов Армагеддон непременно придет и к нам. 
Так и случилось.
Прошло — не много, не мало — тридцать лет… Теперь уже - с гаком!.. Сегодня уже вовсю говорят о 3D-технологиях, о производстве запасных частей-органов для человека, о киборгах, 
Шушукаются на полном серьезе о клонировании человека…
Искусственный интеллект!
Шепчутся о какой-то там сингулярности…
И полным ходом из уст в уста кочует молва о… Бессмертии Человека.
Надо же!
И если бы не эта никчемная, пошлая, гнусная, колченогая и узколобая задрипанная война…
Додуматься только – брат на брата!..
Интеллектом и не пахнет: homo erectus? Какой там! Австралопитеки! Питекантропы! Неандертальцы! Кроманьонцы… 
С дубиной в руках и камнем за пазухой.
На Марс собираются!..
Ха!..
Но с какими пучеглазыми амбициями гонококка, бледной спирохеты и планарии!
Жалкой инфузориевой мелюзги!
Доколе?!!
Photo

Post has attachment


                           ФРАГМЕНТ романа «Хромосома Христа». 
 
                                                    КЛОН ЛЕНИНА

Я вглядывался в навеки запечатанные смертью глаза вождя в какой-то мистической надежде, что он вот-вот откроет их, привычно прищурит и подмигнет мне, мол, зря ты все это с моим воскрешением затеял. Я же не Иисус, а простой смертный, пытавшийся внедрить в современность свои идеи всеобщего счастья. Что вы еще хотите у меня выведать? Ходите толпами, как овцы, пялитесь на меня, как на девятое чудо света, сделали из меня мумию, как из фараона… 
Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Меня уже толкали сзади, и мне пришла в голову мысль, что ДНК Ленина легко натурализовать, оживить в каком-нибудь мощном биополе, скажем биополе ростка пшеницы. Или яйца черепахи, или красного перца. Это был знак судьбы. Я вышел из Мавзолея, наискосок пересек Красную площадь и зашел в ГУМ, чтобы спрятаться от ветра. Через минуту я уже звонил своему знакомому биохимику.
— У тебя есть знакомые в Ленинской лаборатории?
Секунду трубка молчала, затем биохимик спросил:
— У Збарского что ли?
— Да.
— Да все они наши, я их...
У меня радостно заныло под ложечкой.
— Я еду к тебе! — прокричал я в трубку.
У меня было желание выпить чего-нибудь горячего, но я не стал толкаться в очереди. Впервые в жизни мне захотелось поверить в осуществление своей мечты. Я понимал, что на пути встанут тысячи трудностей, но вера в чудо отметала мои сомнения. Я готов был драться, стереть с лица земли каждого, вставшего на моем пути.
— Выведи меня на кого-нибудь из мавзолейной кухни, — попросил я бородатого парня в очках, с кем мы когда-то на вечеринке у Ирузяна обменялись телефонами. Я не помнил даже его имени. Илья (я взглянул на визитку), ни о чем не спрашивая, тут же позвонил. Никто не брал трубку.
— Они на месте, — успокоил он меня, — перезвоним через три минуты.
Прошло целых пять минут, в течение которых я то и дело поглядывал на часы, Илья возился со своими пробирками, а вместе мы обменивались ничего не значащими фразами, затем Илья снова набрал номер.
— Привет, — сказал он в трубку, и у меня чаще забилось сердце.
Через час я был в лаборатории, сотрудники которой обслуживали сохранность праха Ленина. Все их профессиональные усилия были направлены на то, чтобы его не коснулся тлен. Задача была трудной, сравнимой разве что с превращением свинца в золото, но ответственной и благородной. Алхимики современности! И плата за их труд была высокой.
Меня встретили прекрасно и вскоре мы уже пили кофе и шептались с неким Эриком в уютном уголочке. Мы вспомнили всех наших общих знакомых, Кобзона и Кио, Стаса и Аленкова, Ирину и Вита, Салямона, Баренбойма и Симоняна, и конечно же, Жору, поговорили о Моне Лизе и Маркесе. Эрик был без ума от Фриша, а Генри Миллер его умилял.
— Слушай, а как тебе нравится Эрнест Неизвестный? Ты видел его надгробный памятник Хрущеву?
Я видел. Мы обменялись впечатлениями еще по каким-то поводам, Солженицын-де, слишком откровенен в своем «Красном колесе», а у Пастернака в его «Докторе», мол, ничего крамольного нет. То да се…
Помолчали.
— Мне нужен Ленин, — затем просто сказал я.
Эрик смотрел в окно. Где-то звякнуло. По всей вероятности, это упал на кафельный пол пинцет или скальпель, что-то металлическое. Затем пробили часы на противоположной стене. Казалось, и стены прислушиваются к моему голосу. Эрик молчал, я смотрел на чашечку с кофе, пальцы мои не дрожали (еще бы!), шло время. Я не смотрел на Эрика, повернул голову и тоже смотрел в окно, затем поднес чашечку к губам и сделал глоток.
— Что? — наконец спросил Эрик.
Видимо, за Лениным сюда приходили не редко, возможно, от настоящего вождя уже ничего не осталось, его растащили по всей стране, по миру, по кусочку, по клеточке, как растаскивают Эйфелеву или Пизанскую башни, или Колизей...
— Хоть что, — сказал я, — хоть волосок, хоть обломок ногтя...
— Все гоняются за мозгом, за сердцем. Зачем?
Я пустился рассказывать легенду о научной необходимости изучения клеток вождя, безбожно завираясь и на ходу сочиняя причины столь важных исследований...
— Стоп, — сказал Эрик, — всю эту галиматью рассказывай своим академикам. Я могу предложить что-нибудь из внутренних органов, скажем, пищевод, кишку...
— Хоть крайнюю плоть, — взмолился я.
Эрик улыбнулся.
— Идем, выберешь.
— Сколько? — спросил я.
Эрик встал и, ничего не ответив, зацокал по кафельному полу своими звонкими каблуками. Мы вошли в анатомический музей: привычно разило формалином, на полках стояли стеклянные сосуды с прозрачной жидкостью, в которых был расфасован Ленин.
— Все это он? — я просто опешил.
— Знаешь, — сказал Эрик, — мой шеф Юра Денисов…
— Юрка?! — выкатил я глаза, — Юрка Никольский?!
Эрик вопросительно взглянул на меня.
— Ты его знаешь?
— Хм! — я неопределенно хмыкнул. — Мы же с ним…
Я безбожно врал, ибо никакого Юрия Денисова-Никольского, конечно, не знал. Краем уха я слышал о том, что он является, кажется, замдиректора «Мавзолейной группы». А еще где-то читал, что в свое время Ленина бальзамировали Борис Збарский с Воробьевым, затем забальзамированное тело поддерживали в нужной кондиции и Сергей Мордашов, и Сергей Дыбов или Дебов. Лопухин, Жеребцов, Михайлов, Хомутов, Голубев, Ребров, Василевский… А также Могилевский или Могильский. Я начал перечислять Эрику всех, кого мог вспомнить, а он только смотрел на меня и молчал. Странно, но я помнил все эти фамилии. В конце концов я назвал и эту: Денисов-Никольский.
— Ладно, — примирительно сказал Эрик и, ткнув указательным пальцем в одну из банок, произнес:
— Все, что осталось… 
— Это все?! — спросил я.
— Воруем потихоньку… 
Эрик взял меня за локоть и, зыркнув по сторонам, почти шепотом произнес:
— Только для своих. Здесь кишка толстая, пищевод и кусочек почки. Там, — Эрик кивнул на запаянный сверху мерный цилиндр, — желудок, а там — сердце…
— Давай, — сказал я, — всего понемногу.
Эрик кивнул: хорошо.
— А кожи, кожи нет? 
— С кожей напряженка, — признался Эрик. — Есть яички и член. Никому не нужны...
— Мне бы лоскуток кожи, — мечтательно произнес я.
Он не двинулся с места, затем высвободил руку из объятий моих пальцев и произнес, глядя мне в глаза:
— Ты тоже хочешь клонировать Ильича?
Опаньки! Я не был готов к такому вопросу, поэтому сделал вид, что понимаю вопрос как шутку и, улыбнувшись, кивнул, мол, ну да, ну да…
— Все хотят клонировать Ленина. Будто бы нет ничего более интересного. С него уже содрали всю кожу и растащили по миру. И в Америке, и в Италии, и в Китае, и в Париже... Немцы трижды приезжали. Только вчера уехали индусы. Все охотятся, словно за кожей крокодила. На нем уже ничего не осталось, только на лице, да и там она взялась пятнами. Если бы не я...
— Сколько? — спросил я, расценив его ворчание как намек.
— Все гоняются за мозгом, — возмущенно произнес Эрик, — ни яйца, ни его член никого не интересуют. Никому и в голову не придет, что, возможно, все его достижения и неудачи обусловлены не головой, а головкой.
Эрик глазами провинившегося школьника заглянул мне в глаза.
— Как думаешь? — спросил он.
— Это неожиданная мысль, — я кивнул и сдвинул плечом.
— Да, — сказал Эрик, — Ленин таит в себе еще много неожиданностей.
— Гений есть гений, — подтвердил я.
— Слушай, я это у всех спрашиваю, — сказал Эрик: — почему у него не было детей?
— Он же в детстве болел свинкой.
— Я тоже, — признался Эрик, — ну и что?
— Нет, ничего, — сказал я, — где это достоинство?
— Какое?
— Ну... член...
— А, счас...
Затем Эрик легко нарушил герметичность каждой из банок, взял длинные никелированные щипчики, наоткусывал от каждого органа по крошечному кусочку и преподнес все это мне в пенициллиновом флакончике, наполненном формалином.
— Держи. Ради науки мы готовы...
Я поблагодарил кивком головы, сунул ему стодолларовую банкноту. Он взял, не смутившись, словно это и была эквивалентная и достойная плата за товар. Сколько же стоило бы все тело Ленина, мелькнула мысль, если его пустить с молотка?
— Спасибо, — сказал я еще раз и удержал направившегося к выходу Эрика за руку. Он удивленно уставился на меня. — Кожи бы… — тупо сказал я.
Эрик молчал. Шел настоящий торг и ему, продавцу товара, было ясно, что те микрограммы вождя, которые у него остались для продажи, могли сейчас уйти почти бесплатно, за понюшку табака. Он понимал, что из меня невозможно выкачать тех денег, которые предлагают приезжающие иностранцы. Он не мог принять решение, поэтому я поспешил ему на помощь.
— Мы тут с Жорой решили...
Мой расчет оправдался. Услышав магическое имя Жоры, Эрик тотчас принял решение.
— Идем, — сказал он и взял меня за руку.
Мы снова подошли к Ленинской витрине.
— Крайняя плоть тебя устроит? — спросил Эрик, как торговец рыбой.
Я согласно кивнул: давай!
— Только…
— Что?..
— Понимаешь, он…
— Что?..
Эрик какое-то время колебался. 
— Член, — сказал я, — давай член.
— Он сухой, мумифицированный, как… как…
Эрик не нашелся, с чем сравнить мумифицированный член вождя.
— Давай, — остановил я его пытливый поиск эпитета.
Он пожал плечами, подошел к металлическому шкафу с множеством выдвижных ячеек, нашел нужное слово («Penis») и дернул ручку на себя. Содержимое ящика я рассмотреть не мог, а Эрик взял пинцет и с его помощью бережно изъял из ящика нечто бесценное… Как тысячевековую реликвию. Затем он нашел пропарафиненную салфетку, положил в нее съежившийся член вождя и сунул в спичечный коробок.
— Держи!.. 
Когда я уходил от него, унося в пластиковом пакетике почти невесомую пылинку Ленина, доставшуюся мне, считай, в дар, он хлопнул меня по плечу и произнес:
— Только ради нашей науки. Пока никто ничем не может похвастать. Неблагодарное это дело — изучать останки вождей. Но, может быть, вам и удастся сказать о нем новое слово, нарыть в его клеточках нечто такое... Он все-таки, не в пример нынешним, был вождь. А Жора — умница. Я знаю, он может придумать такое, что никому и в голову не взбредет. Ну, пока...
Ни о каком клонировании не могло быть и речи. Эрик, конечно, шутил, и я поддержал его. Едва ли он мог всерьез предположить, что Жора на такое способен. Мы еще раз обменялись рукопожатиями, он опять дружески хлопнул меня по плечу.
— Привет Жоре и удачи вам.
— Обязательно передам, — пообещал я.
Мне хотелось подольше побыть одному, поэтому я не взял такси и не вызвал нашу служебную «Волгу». Я ехал по кольцевой линии метро через всю Москву. Уже трижды произнесли слово «Курская», а я все не выходил. Я испытывал огромное наслаждение от того, что частичка Ленина, покорившего полмира и угрожавшего остальной половине всенепременной победой коммунизма, лежала в боковом кармане моей куртки, и его дальнейшая судьба находилась теперь в моих руках. Вот как в жизни бывает! На «Текстильщиках» я вышел в половине первого ночи, затем  автобусом сто шестьдесят первого маршрута доехал до Курьяново.
— Где тебя носит? — встретил меня Жора, — тебя все ищут...
— Подождут, — сухо огрызнулся я, не снимая куртки.
— Ты заболел?
— Коньячку плесни, а?
Жора замер, присел на краешек табуретки, затем потянулся к дверце шкафа.
— И мне? — спросил он, наливая в граненый стакан коньяк.
— И тебе.
Мы выпили. 
— Поделись с другом тайной, — произнес Жора, улыбнувшись, — ты влюбился? 
И мы рассмеялись. А затем болтали о чем попало, заедая коньяк апельсинами и остатками красной копченой рыбы. Привет Жоре от Эрика я так и не передал — из понятных соображений. Зато мне впервые посчастливилось увидеть Жору пьяным. Не знаю почему, но я этому радовался. Да и я, собственно, напился до чертиков в глазах: было от чего!.. 
— Ну, ты, брат, совсем плох, — заметил тогда Жора, — хочешь стать богом, а пить не умеешь.
Я, и правда, едва держался на ногах.
Могу поклясться, что в те минуты у меня не было ни малейшего представления о том, как я распоряжусь попавшей мне частицей Ленина.
— Да, позвони Юльке, — сказал Жора, — она тебя ищет.
Он впервые назвал меня братом.
Photo

Post has attachment

Post has attachment
Wait while more posts are being loaded