Profile cover photo
Profile photo
Андрей Виноградов
781 followers
781 followers
About
Posts

Post is pinned.Post has attachment
Photo

Post has attachment
Photo
Add a comment...

Post has attachment

Post has attachment
Photo

Post has attachment
...Во время Отечественной войны в бою был убит красноармеец Александр Зайцев. Его друг нашел в кармане гимнастерки убитого стихотворение, написанное накануне боя:

Послушай, Бог, еще ни разу в жизни
С Тобой не говорил я, но сегодня
Мне хочется приветствовать Тебя.
Ты знаешь, с детских лет всегда мне говорили,
Что нет Тебя, и я, дурак, поверил.

Твоих я никогда не созерцал творений.
И вот сегодня ночью я смотрел
На небо звездное, что было надо мной.
Я понял вдруг, любуясь их мерцаньем,
Каким жестоким может быть обман.

Не знаю, Боже, дашь ли Ты мне руку?
Но я Тебе скажу и Ты меня поймешь.
Не странно ль, что среди ужаснейшего ада
Мне вдруг открылся свет, и я узрел Тебя?
А кроме этого мне нечего сказать.

Еще хочу сказать, что, как Ты знаешь,
Битва будет злая;
Быть может ночью же к Тебе я постучусь.
И вот, хоть до сих пор я не был Твоим другом,
Позволишь ли Ты мне войти, когда приду?

Но, кажется, я плачу. Боже мой,
Ты видишь, что со мной случилось,
Что нынче я прозрел?
Прощай, мой Бог! Иду и вряд ли уж вернусь,
Как странно, что теперь я смерти не боюсь.

Вера в Бога пришла внезапно и просветила его, уничтожив страх перед земной смертью.
Предвидение смерти нам не дано, но предчувствие смерти бывает нередко.
Предчувствие – это не страх смерти, в известной степени они даже противоположны друг другу. Страх смерти чаще всего бывает у нераскаявшихся людей плохой жизни, отвергающей Бога. Для них смерть означает потерю всего, что они знают и любят. Они ее боятся и не хотят, предчувствие смерти у них бывает очень редко. Может быть предчувствие и боязнь чего-то плохого после смерти, но ее близости они не чувствуют. Даже наоборот, до самого конца они могут не видеть явных признаков ее приближения.
Человек же праведной жизни часто предчувствует свою скорую смерть. Он не боится, просто спокойно ждет, а иногда даже хочет ее прихода. После естественной и неисковерканной жизни он и смерть принимает как что-то естественное и нормальное. Вероятно, это похоже, на то, как человеку, уставшему от дневных трудов, хочется заснуть. Его смерть будет мирной и легкой, как засыпание, как успение.
Photo

Post has attachment
Художественно-публицистический фильм "Правильная пирамида" был снят при поддержке Департамента кинематографии РФ в 2013-м году. Автор сценария и режиссер Александр Кибкало, оператор Дмитрий Михалев. В данном фрагменте фильма отражена суть замысла:провести параллель между различными протестными волнами в России. В ролях актеры Борис Токарев и Виктор Бакин.

Post has attachment
Photo

Post has attachment
Что такое свобода по-русски?

Почему подвижники хорошо понимают разбойников, а оправдывающие собственную роскошь иерархи — бизнесменов и политиков? Почему Русские православные люди ближе к реализации страшных пророчеств, нежели Западные христиане, и почему Россия может скорее и успешнее родить антихриста, чем Запад – размышляет протоиерей Андрей Ткачёв.

Свобода и рабство могут быть не узнаны. Монах свободен, но его свобода многим кажется рабством. Промокашка всех может запугать блатным хлюпаньем по фене, но именно он и раб, раб и шестерка пахана, хотя выдает себя за козырного персонажа. Все путается и двоится, а нас окружают бандиты и святые. Это правда.

На простых людей мы мало обращаем внимания, и они составляют некий блеклый фон нашей жизни. Все те, кто умеет думать и способен на поступок, у нас автоматически попадают в разряд «святых» и (или) «бандитов». Часто эти категории смешиваются до полной неразличимости.

Все яркое в русской истории — это удивительные вспышки святости юродивых и преподобных; дикий бунт миллионов, когда преступниками становятся все; и бандитское безвременье, когда жулик становится вездесущим, наполняя экраны, сцены, анекдоты, быт. Из грязи — в князи, из Архангелов — в диаволы: это наша среда. Юродствуют писатели, злодействуют философы, неожиданное встречается на каждом историческом шагу.

Эти странности знакомы и понятны нам, не теряя своей внутренней жути. Вернее, что значит «понятны»? Они знакомы, но не понятны, иначе не было бы необходимости писать какие-то статьи на эту тему. Мы странно живем, и это надо признать. Чтобы изменить жизнь, нужно, именно, ее понять, и даже если ничего уже не изменить, понять все равно нужно. В непонятом мире человек обычно заканчивает самоубийством. А в понятом мире он ведет себя спокойно и адекватно. Он ведет себя смиренно. И это особенно важно для православной среды, где так привычно говорят о смирении и до жути редко его (смирение) имеют. Не имеют, потому что ничего толком не стараются понять.

Главный вопрос нашей души и главная ее проблема — это вопрос о свободе и справедливости. Это разные вопросы. Один экзистенциальный, а второй социальный, но они связаны. Свободны мы и так, по факту (об этом позже), а справедливости нам вечно не хватает, и за это мы готовы иногда весь мир поджечь.

Свобода и рабство — вещи связанные. Нельзя говорить об одном, упуская из виду другое. И вот главный постулат нашей протекшей истории формулируется так, что «мы очень уж свободны». То есть «широк человек, я бы сузил». Был бы народ тих, как овца, и закону послушен, то ему и одного конвоира бы хватило. А так как он силен и непредсказуем, то для него в истории строят целую сеть концлагерей — для пущей острастки и успехов социального эксперимента. Пушкин писал, что русский мужик смотрит на своего барина как на равного. Шапку ломает и в ноги кланяется, но смотрит с прищуром. То ли помнит, что смерть всех уравняет. То ли знает, что вилы в бок хоть сегодня барину сунуть может. Кто знает? Но слова того, кто — «наше все», справедливы. На пространствах истории мы бываем чудовищно свободны и от закона писанного, и от совести, и даже от Бога. Что нам при этом свобода от правил дорожного движения?

Есть много разных рабств и много разных свобод. Мы в основном сталкиваемся с полемикой вокруг свободы социальной, которая не есть еще вся свобода, а иногда и вообще есть не что иное, как ширма для хитрого и подлинного рабства.

Русский человек очень свободен по внутреннему душевному самочувствию, и оттого он может временами все кругом крушить без страха, а может веками прожить в стесненных условиях, на правах «говорящей лопаты», раба, то есть. Не удивляйтесь это не оговорка и не абсурдное утверждение. Это правда.

«У меня внутри свободы много. Я могу и рабом побыть», — говорит сам себе свободный человек в ответ на барский крик. Спесивые дергаются. А свободный молча лямку тянет. До времени. Если же вздумается ему со временем наружу проявить ту внутреннюю свободу, которую он привычно в груди носит, то получается у него какая-то пугачевщина, какой-то анархический бунт, по Пушкину — бессмысленный и беспощадный.

Бессловесная покорная тишина. Не подверженный переменам быт, столь же скромный, сколь и вылинявшая природа, на фоне которой совершается медленная жизнь. Потом вдруг фантастический взрыв энергии и незнание, куда деть себя со всем этим буйством силы. Посреди самого буйства — холодная мысль: «Скоро музыка закончится. Скоро отвечать придется». И опять крик: «Один раз живем!» Потом слюни, сопли, покаяние (не всецелое!), горячечная готовность идти хоть на плаху, хоть в Сибирь. И затем опять тишина, бессловесное молчание, рабский труд, опущенные взоры. И только ветер воет в водосточных трубах, да облака отражаются в лужах. Грустно.

Свободен хрестоматийный русский купец. «Мое добро!», — кричит он, и хочешь — сожжет, хочешь — отдаст, хочешь — всех прихлебателей плясать голыми на столах заставит за все свои миллионы ради глупого куража. Отрыжку этих идиотских пиршеств мы с отвращением обоняем, когда читаем в газетах о фокусах олигархов в Куршавеле. Морщимся, ворчим, негодуем, однако в душе шепчем: «Это — по-нашему». Природа свое берет.

Свободен на Руси каторжник, свободен крепостной, и монах свободен, и бедняк. Только один чиновник замучен жизнью и закабален. Чернильная душа, служилый человечек. Незаметный, но всесильный временами. Он у нас потому такой жадный и наглый бывает, что мстит всем за свое повседневное рабство.

И чиновничьи формы жизни на Руси вечно воспринимались, как инородные, гнилые, ненастоящие. Потому что внутри этой жизни, одетой в мундир, все живое связано, куплено и перепродано, и только на корпоративах разрешено в фонтанах купаться и из ведра пластмассового шампанское пить. А потом — назад. В офисное стойло. Русскому это — против шерсти. Против свободно растущей шерсти, не хотящей причесываться. Узнаете?

Он, по крайней мере, был таким, русский человек, каким мы его видим на пространствах истории и широкими мазками живописуем. Теперь он, возможно, изменился изменением странным. Как-никак революции, войны, депортации, голодовки, миграции, социальные эксперименты и прочий кошмар, щедро высыпавшийся на его голову в обозримом прошлом, даром пройти не мог. Но ранее, до эпохи «исторического материализма», он был именно таков — внутренне свободен.

Если честно, то свободны по-настоящему на земле два человека: монах и разбойник. У обоих нет семьи, а это уже — львиная доля свободы. (Классические бандиты не должны связываться семьей и всем, что с ней связано). Но этой доли бессемейности не хватает для полноты. Мелкий злодей все же живет в шайке и слушается старшего. Он тоже по-своему социализирован, а значит, и зависим так, как мелкий бес — от сатаны.

Монах же находится в послушании. Он (в идеале) безгрешно социализирован, то есть без насилия и унижения включен в братство единомышленников. Он тоже не свободен абсолютно, поскольку связан с другими, принимает их труд и сам им услуги оказывает.

Значит, имена полюсов максимальной свободы нужно обозначить четче. Не просто «монах» и «разбойник». В «плюсе» тогда не столько монах, сколько странник или юродивый. А в «минусе» — не просто разбойник, а харизматический лидер шайки, атаман, в которого можно влюбиться вопреки совести, сердцу и воспитанию. Влюбиться и покориться, как влюбляется в Пугачева герой «Капитанской дочки».

Странники и злодеи. Их было много на Руси. И странники могли скатываться до злодейства, а злодеи — завершать жизненный путь подвижничеством. Так было в Оптиной. Посох можно сменить на дубину. А дубину — на посох.

Когда Бог допустил народу стать очевидцем и участником еще одной «эпохи перемен», в «лихие 90-е» из проснувшихся недр народных явилось много смелых, отчаянных, дерзких людей, которые стали лихо разбойничать и бездарно погибать. Они оккупировали телеэкран и стали чуть ли не единственными героями повседневности. Они воскресили на наших глазах образ человека насколько смелого, настолько же и опасного в своей сумасшедшей смелости; опасного и бесполезного; более того — страшного для всех, включая себя самого и ближайшее окружение.

С «разбойниками» у нас все заладилось. Как говорится, змеи есть, а значит, яду много. Но не только же разбойник и душегуб типичен для Руси. Странник, монах, подвижник тоже типичен. Есть ли они? Не сменился ли странник туристом, а подвижник — карьеристом? Успокоимся и выдохнем. Святые должны быть. Раз психотип русского человека пострадал, но сохранился, значит, на противоположном к злодейству полюсе должен находиться и религиозный гений, пострадавший, но сохранившийся.

Их тянет друг к другу, святых и грешных. Настоящему святому легче говорить по душам с клейменым каторжником, нежели с приличным владельцем небольшого заводика, дети которого учатся в Оксфорде. Как старики и дети понимают друг друга с полунамека и по глазам, так и святым с грешниками понять друг друга бывает легко. Видимо, так повелось еще с тех минут, когда Единый Безгрешный висел на кресте посреди двух разбойников, и с одним из них у Него получился короткий, но бездонный по смыслу разговор. Но мы скажем еще нечто.

Соединение монаха и разбойника; странника и злодея совершилось в русской истории в лице революционеров. Они были именно странным соединением идеи аскетизма и жертвенного служения ближнему с идеей насилия и освященного теорией преступления. Революционеры были и аскетами, и террористами, и просветителями, и вождями народа. Они были всем тем, что так мило дикой и непросвещенной душе русского человека, оттого они и пришли к власти, и задержались в ней так неожиданно надолго.

Рахметов, спящий на гвоздях, есть персонаж нуднейшей книги, которую Ленин прочел как Библию, несколько десятков раз. И Сталин, учившийся в семинарии, а потом «бомбивший» банки для блага партии и эту партию возглавивший, тоже показателен. Смесь аскетизма, борьбы, риска, безбытности и отвращения к семье, подвижничества с теоретизированием на тему всеобщего счастья, с вооруженной борьбой (sic!) ради этого счастья — есть «ёрш», именуемый русской революцией.

Таким «ершом» напивается душа наша, и валится затем под стол. Таких мысленных чудовищ наша душа рождает и потом, стыдясь себя самой, называет этих чудовищ «импортными агентами» из опломбированных вагонов. Они не импортные, эти монстры. Они родные, нигде в мире более невозможные и совершенно аутентичные, принимая во внимание хитросплетение идей и взаимных влияний в истории.

Нам некого винить. И нужно бы давно уже восстать на привычный мир нашей души, возненавидеть стихию и то, что так «естественно и просто» рождается в недрах наших. Потому что ничего кроме примитивного антисемитизма и пещерного эсхатологизма вкупе с «грабежом награбленного» в ней «само собой» не рождается.

Теперь вернемся к монахам. Раз бандиты есть, и их достаточно, и они по жестокости и «безбашенности» хрестоматийны, значит должны быть и монахи, по-своему «безбашенные» в служении Христу и бесстрашные. Такие же настоящие, то есть, в своем роде, какими настоящими в своем роде являются наши бандиты — всем бандитам бандиты.

Время рождает вопрос: где они? Где монахи такие же настоящие и подлинные, которых мы встречаем на страницах патериков? Достоевский писал в «Братьях Карамазовых» о том, что спасение народной жизни и разрешение всех больных проблем должно вызреть в тиши монастырской и оттуда выйти на площади и улицы городов.

Из келий должны выйти не Ферапонты с блуждающим взором; не носители прелести, пугающие людей тенью Антихриста и сбывающимися «пророчествами», а носители Духа, знающие о чем, с кем и как говорить, несущие силу, опыт и тихую радость уставшему и дезориентированному человеку.

Они ожидаются, и мы их спокойно ждем.

«Ложный бандит» со временем лезет во власть и превращается в политика. Это человек без рыцарства и геройства. Он кровь лил, чтоб денег нажить, а теперь легализоваться хочет, чтоб ему дворянский герб нарисовали. Таким образом, он обрастает семьей, уютным бытом, банковскими счетами. Так он нарушает прежние принципы подлинной свободы и порабощается миру простых людей, их вещей и понятий.

Потом на выборах он будет вынужден заигрывать перед простыми людьми, презирая их в душе и не зная их повседневных тягот по опыту. Это — девальвация с точки зрения как идейно-бандитской, так и общечеловеческой. Совесть простолюдина бунтует против прихода злодея во власть. И совесть «идейного» злодея бунтует против этого же. Но процесс все же необратим. Даже монахи, и те девальвируют.

Они извращаются и превращаются в расслабленных жителей богатых городов. То есть, в тех, кто по роскоши стола и быта соперничает с сильными мира сего. Бывший странник оседает и обрастает мохом. Он уже не ищет «грядущего града», а строит град здешний. Оседая, он теряет самого себя и свою соль. Он обрастает бытом и желанием благ. Злодей превращается в лавочника, и монах — в ростовщика. Они и в падшем состоянии узнают друг друга.

И если подлинному монаху разбойник ближе, чем аптекарь (и разбойник, и монах знают по опыту о существовании ада, аптекарь же — не обязательно), то и падшему монаху легализованный разбойник оказывается ближе всех. Падший монах обрастает имуществом и грехами, а падший разбойник становится политиком. И оба эти человека прекрасно дружат! Это ли не ключ к пониманию современной истории?!

У нас достаточно невежественных Ферапонтов (читай «Братья Карамазовы»). И у нас достаточно некогда горевших, но ныне падших душ, любящих власть и чувствующих свое родство с ней (отсюда и неизбежная дружба). Но нам не хватает «Зосим», то есть тех, кто юность провел в борьбе с собой и страстями, в зрелости стал жилищем Христовым, а в старости способен многих научить. Если такие люди исчезнут, мы станем антихристовой страной с православными обрядами и без Христового Духа. Поскольку количество Зосим очень невелико, жить нам очень трудно. Не столько трудно даже, сколько гадко и скучно.

Антихриста мы родим скорее и успешнее, чем Запад. В своей горячности, соединенной с родовой глупостью, мы ближе к реализации страшных пророчеств, нежели Западные христиане. Дуракам этого не понять, а религиозные фанатики и националисты откажутся признать правду этих слов, хотя ее и почувствуют.

Мы все еще фантастически свободны, отчего и внушаем многим в мире восхищение и страх. В своей свободе мы являемся «странниками» мира, нигде не закрепляясь навеки, но всюду оставляя свой след. Мы одновременно являемся символом беспринципного бандитизма и самого высокого христианского подвижничества. И то, и другое в нашей душе странным образом связано.

Нельзя закрывать глаза на свою собственную жизнь и собственную душу. Нельзя плевать в зеркало, если отображаемое в нем не нравится нам и не соответствует ожиданиям. Нужно поступать в духе и стиле свободного человека — здраво оценивать ситуацию и осознанно принимать решения. Мы очень редко занимались этим в истории. А ведь пора уже. Давно пора. Сама свобода, живущая в душе нашей, требует свободного анализа и себя, и своей истории.

Протоиерей Андрей Ткачев
Photo

Post has attachment

Post has attachment
Photo
Wait while more posts are being loaded